Шрифт:
– Умар, муж мой!.. Трое у нас!.. Что буду делать, если вы не вернётесь?!
Поезд уходил, уходил... Из теплушек кричали, махали руками.
Последний вагон, вздрогнув на стрелке, покинул территорию станции.
Зебихон, задохнувшись, остановилась, опустила на землю мальчика. К ней подбежала Шафоат.
Последний вагон делался всё меньше и меньше, всё меньше и меньше...
Рванув на груди платье, Зебихон закричала и, вскинув вверх руки, упала на рельсы.
Шафоат, пошатнувшись, опустилась на землю рядом с женой сына.
Одна за другой опускались на тёплые ещё рельсы бежавшие за вагонами женщины. Они гладили их руками, целовали пропитанные мазутом шпалы, перебирали пальцами насыпанную между шпалами мелкую гальку и щебень.
Зебихон лежала на рельсах лицом вниз. Около неё лежала Шафоат.
Вся территория товарной станции, все подъездные пути были усеяны лежавшими на рельсах женскими фигурами.
Бессильно уронив руки и опустив голову, сидел перед пианино Хамза. Далёкое, давнее воспоминание опустошило его сердце, выскребло душу.
Разве может музыка звуков, рождаемая человеком, сравниться с трагической музыкой жизни, которую создаёт само время?
Никогда не увидел больше свою Тозагуль Рустамджан. Она умерла от тифа летом девятнадцатого года, а он, закрученный вихрем войны и революции, вернулся на родину только после окончания гражданской войны, пройдя почти по всем её фронтам.
Не дождался и Кудрат-ата Хатамджана, погибшего в мардикерах.
Умар-палван пришёл из мардикерства накануне свержения царя, но через год сложил голову при подавлении Кокандского мухтариата, оставив Зебихон с тремя сыновьями, заботу о которых взял на себя Рустам Пулатов.
И Шафоат, проводив мардикеров, не увидела больше своего младшего - она не пережила гибели Умара.
Жизнь чертит свои острые нотные линейки через судьбы людей. Так стоит ли соперничать с жизнью? Даже если ты Хамза?
Доступны ли музыке звуков, создаваемой человеком, раскаты жизненных гроз, извергаемых временем?
Раздавленный воспоминаниями, сидел Хамза перед пианино, бессильно уронив руки, опустив голову.
В сердце его вошло сомнение. Надолго ли? Он этого ещё не знал.
3
Два человека верхом на ослах выехали из скалистого мрачного ущелья на широкую, уложенную аккуратно обтёсанными камнями дорогу. Ярко светило солнце, горы, вышедшие из-под снега, оживали первой зеленью трав и пёстрыми коврами ранних цветов. Небо впереди над степью голубело до самого горизонта.
Путники ехали неторопливо, оживлённо переговариваясь между собой, иногда оглядываясь на остающиеся позади скалистые предгорья. По своей одежде они были похожи на обыкновенных дехкан, болтающих о разных пустяках, чтобы скоротать расстояние до ближайшего кишлака.
Но это были не дехкане.
В полдень солнце начало сильно припекать. Путешественников разморило. Они остановили своих невозмутимых "иноходцев" возле невысокого холма, спустились к ручью, утолили жажду, ополоснули лицо. Горная вода в ручье была настолько прозрачна, что на дне его было видно много красивых разноцветных камешков.
Неожиданно где-то рядом раздалась песня. Из-за склона холма показалась отара овец. Сбоку шёл молодой чабан, заливаясь во всё горло. Заметив незнакомых людей, он остановился и замолчал.
– Да не уставать вам!
– произнёс традиционное приветствие один из путников.
– Какую замечательную песню вы поёте... Что это за песня?
– А вы не местные?
– удивился певец-йигит.
Второй "дехканин" пристально, исподлобья посмотрел на него.
– Почему не местные?
– спросил он.
– Мы из Шахимардана.
– Ну тогда можете и не знать эту песню, - махнул рукой чабан, - в Шахимардане всегда много приезжих людей.
– А ты сам откуда?
– Из Вадила.
– А почему ты решил, что мы приезжие?
– Так ведь это же песня нашего поэта Хамзы. Он сейчас живёт в Самарканде, а родом тоже отсюда, из Вадила. Его песни все тут у нас поют.
Когда путешественники снова взгромоздились на своих ослов и поехали дальше, первый сказал второму:
– Хорошенькое дело, мальчишка-пастух сразу же определил, что я не местный.
– А вы бы меньше вступали в случайные разговоры, - угрюмо буркнул второй.
– Но мне же надо тренироваться в разговорной речи.