Шрифт:
Со мной были Яков и Дульник, который возглавлял уходивших на Большую землю парашютистов. Сейчас мы проводили вместе, может быть, последние минуты.
Мы лежали и всматривались в море. Сюда должны были подойти корабли. Пока их не было. Мне уже казалось, что немцы могли запеленговать рацию Леи, перехватить радиограммы, расшифровать (идеальных кодов в мире не существует). Могли выйти патрульные катеры из Феодосии или Судака, могли быть береговые засады, и, может быть, где-нибудь близ нас, так же поеживаясь на сырых скалах под моросящим дождем, лежат враги, выжидая удобную минуту для нападения.
Со мной был электрический фонарь-морзовик с сильным лучом. Вот им-то я и должен буду писать кораблям «Сейчас будет» в ответ на «Антон Иванович ждет».
Приближались зимние штормы. Уже сталкивались над морем циклоны, приходившие из Адриатики и с Карского моря. Наступало время, когда Черное море, потеряв свои зеленоватые и ультрамариновые краски, становится действительно черным. Я напряженно смотрел в море. Ни одного огонька, только глухая россыпь прибоя, скрежет камней и пена, как овечье руно.
Валы прибоя, густые и тяжелые, переламывались у берега, сыпали камнями и, тяжело рухнув, уходили с шипением и гулом. Влево и вправо поднялись куиые столбы электрического света, лениво пощупали низкие облака, погасли. Вверху слышался моторный гул, шедший на запад, к Балканскому полуострову. Это, вероятно, шли боевые корабли минно-торпедной авиации – «длинной руки» Черноморского флота.
– Огонек, – шепнул Дульник.
– Где?
– Правее… еще правее… пишет!
В море, как круговой полет светляка, замелькал огонек – сигнал с корабля.
– …тонет Иван… – читал Дульник топотом, – о-э-нч…
Судно сильно бросало, и конец фразы мы потеряли. Мои глаза, казалось, лопались от напряжения. Мне мерещились всюду световые точки и тире. Но вот сигнальщик начал выписывать пароль уже не дальше как в пяти кабельтовых от береговой черты:
«Антон Иванович ждет».
Слышно было, как заработал мотор, сторожевой катер маневрировал у берега малым ходом, приглушив два остальных мотора. Затем зарокотали торпедные катеры, и обостренный слух донес звуки прыжков редана. [1]
1
У торпедных катеров днище для быстроты хода не ровное, а уступами, – называется «редан».
«Сейчас будет», – ответил я фонариком.
– Наши! – взволнованно сказал Яша. – Большая земля!
Громче застучали моторы, – торпедные катеры прошли параллельным берегу курсом.
По моему приказанию Яша ушел выводить раненых к берегу. Мы с Дульником спустились вниз. Мокрые голыши стучали под нашими подошвами. Валы с хрипом бросались на берег.
Вскоре мы увидели на гребне вала шлюпки.
– Молодцы, резвы! – похвалил Дульник.
Парашютисты уже были на берегу. Этих бывших моряков не надо было учить, что делать возле моря. Когда лодки перевалили прибой, они бросились к ним. Слышались голоса:
– Давай на себя «четверку»!
– Тузик, [2] тузик принимай!
– Пять «грелок», ребята! Ого!
– Лагом не ставь. Бери «грелку» наподхват!
– Так!
«Грелками» моряки называли надувные резиновые лодки.
На одной из лодок-»четверок» пришел боцман с пулеметом. Боцман спрыгнул на камни, спросил старшего на рейде.
– Надо быстрее грузить, – сказал он мне, – раненых на «четверки», чтобы ненароком не поломать, а здоровые – на остальной мелюзге. Вот-вот должна быть вторая «четверка». Михал Михалыча жду.
2
Тузик – легкая шлюпка на двух человек.
– Михал Михалыч будет здесь?
– Разве утерпит!
– Да вон «четверка»!
Боцман бросился к воде я почти без помощи других, ловко выправив нос шлюпки, поставил ее на камни. В «четверке» Михал Михалыча не оказалось. Газрилов быстро грузил шлюпки. Его простуженный голос слышался везде. Я спросил у боцмана, почему не оказалось на «четверке» Михал Михалыча.
– Эва, – ответил боцман, – да н не должен он быть на ней. Он сейчас подвалит.
И вслед за этим, будто из пучины, вынырнула надувная резиновая лодка с двумя людьми: один из них, с острым капюшоном зюдвестки, сидел на носу, второй лихо работал куцым двухлопастным веслом.
– Вот, будь здоров, и сам! – доложил боцман.
Михал Михалыч, весь в черной коже, на береговой волне прыгнул с лодочки, подхватил ее, будто перышко, и лодка бортами, похожими на толстую колбасу, легла на голыши.
Еще до того как Михал Михалыч справился, из лодки выскочил человек в зюдвестке. Михал Михалыч заметил меня, подошел.
– Лагунов! Помнишь меня, бродяга?
– Еще бы, Михал Михалыч!
– Будь здоров, Лагунов! – Михал Михалыч подал мне свою мокрую руку, пронзительно вгляделся в меня. – Да, да, тот самый бродяга, – теперь только он крепко ответил на мое рукопожатие. – Мать честная! Во что только обстоятельства жизни могут превратить порядочного марсофлота! Папаха, шаровары – ну, чистый татарин!