Шрифт:
Собаки – самое неприятное для разведчика. Их очень трудно провести.
Продвигаемся вброд, осторожно раздвигая камыши, чтобы не сломать. Последним идет «Зюд» – Загоруйко, так как мы идем на север.
И туг я вспоминаю о записке.
Что может писать мне незнакомая девушка? Я вспоминаю влажные, испуганные глаза, блестевшие словно смородинки, омытые теплым дождем. А потом я вспоминаю и другие глаза – полевые цветочки, образ, запечатленный в моем сердце!
Я бреду по воде, с трудом поднимая ноги. Мои мысли снова и снова возвращаются к записке.
Мы остановились у камышевой просеки. Перед нами была протока. Я сбил щелчком каплю, прилипшую к стеклу компаса, и определил по закрепленному азимуту, что нужно пересечь протоку.
Я раздвинул молодой камыш. Трава на берегу была затоптана и пожелтела.
Кругом никого не было видно. Но мне казался подозрительным крутой пригорок. Место было удобным для установки пулемета.
Как же пройти около двадцати метров открытой водой?
Я вспомнил детские годы и интересные рассказы Устина Анисимовича. Мои предки, древние славяне, по словам доктора, умели обманывать врага и не задыхались под водой, держа во рту полую камышинку. Вокруг нас стоял старый, твердый камыш. У каждого из моих ребят были острые ножи и ружейные шомполы. Мы очистили камыш изнутри. Подготовка к переходу протоки была завершена быстро.
Я решил первым перейти протоку.
Прежде чем погрузиться в воду, я снял пилотку и засунул за пояс: она могла всплыть. По цепи был передан мой приказ – итти следом за мной, как только я достигну противоположного берега, итти не разом, а по двое.
Погрузившись с головой в воду, согнув колени, я двигался по дну. Камышинку прикусил зубами за косо срезанный конец и плотно сжал губы, чтобы не наглотаться воды. Я двигался с открытыми глазами и видел темнозеленую воду, речную траву – чмару, причудливыми кустами поднимавшуюся кверху. Несколько раз из-под моих ног выскакивали черепахи, какая-то мелкая рыбешка испуганно промелькнула возле ствола моего автомата. Очень длинными показались мне эти двадцать метров подводного перехода.
Наконец я дошел до осклизлых палок камыша, затем камыш погустел, встал стенкой. Я сделал еще несколько шагов, высунул голову и жадно глотнул воздух.
Молоденький тритон, сидевший на поверхности речной травы, изумленно приподнял головку и нырнул в воду. Несколько пиявок успели присосаться к моим рукам и шее. Я отодрал их и отбросил в камыши.
Мои разведчики уже переходили протоку. Я видел срезанные концы камышинок и пузырьки воздуха.
«Язык» совершенно точно исполнял все требования могучего Кима. И вот в приозерной низине, у ветл, мы увидели огни бездымных костров, которые умели разводить наши училищные кашевары. Мы были у себя дома. У двух ракит, напоминавших мне пристань на Фанагорийке, стоял караул. Курсанты тоже заметили нас и следили за нашим передвижением в высоких осоках. Я поднял руку и крикнул:
– Свои!
Кто-то схватил меня сзади и гаркнул над ухом:
– Пароль?
Виктор держал меня в своих объятиях.
– Сережа, милый, – говорил он радостно. – Сережа!
Виктор довел меня до берега, усадил на траву и, с трогательным вниманием рассматривая мое лицо, расхохотался:
– Ишь, как тебя измордовали черти в болоте!
Мы смотрели друг на друга и, кажется, не могли наглядеться.
– Еще в полночь твои ребята пригнали свиней, – рассказывал Виктор. – Всполошило трофейное стадо вторую роту. Успели ребята прихватить по кабану. Мои артиллеристы тоже не растерялись. Сейчас видишь костры? Жарят свинину.
– Не попадет ли мне от полковника, Виктор?
– За свиней, что ли?
– Мне было приказано не отвлекаться.
– Но задание, я вижу, выполнил? – Виктор указал на немца.
Я вспомнил о записке. Надо скорее вытащить ее из кармана и просушить. Солнце уже выглянуло, и редкий туман быстро испарялся. Потянуло ветерком, зашептали листики приозерных тополей.
Я осторожно развернул записку.
Виктор с любопытством потянулся ко мне.
Девушка обращалась к какому-то товарищу Каратазову с просьбой о том, чтобы… Хотя зачем своими словами передавать содержание записки, если эта записка лежит передо мной.
«Товарищ Каратазов, – писала девушка, – прошу принять мое письмо и дочитать его до конца. Мне письмо это писать важно, немец на постое и каждый час глядит на меня. Простите, товарищ Каратазов, ежели што не так написано, пишу ночью, при лампочке. Я бы не стала к вам обращаться, кабы вы не проехали перед отступом по нашему саду и не сказали речь. Вы сказали: немец – явление временное, мы скоро возвернемся, будьте на-чеку. Мы остались потому, что не было коней забрать все с кошары, а бросить нельзя было. А шпанку угнали за Ахтубу, как нам объяснили. А потому, как угнали овечек, угнали все показатели моего звена. А вы, наверное, знаете, что мы собирались в этом году на выставку в Москву. Вот мы, девчата, боимся, что разойдутся наши показатели поза Ахтубой, по степу, бо степ там великий, и возвернетесь вы после немца, а как же с выставкой? Пишу мелко, разберете, бо керосину мало и нема бумажки на письмо. В точности все знает Антон Перехватов, которому поручена наша отара второго звена. Если помните меня на слете в районе, так пишет вам Катерина Протасова из колхоза „Семнадцатого съезда“.
Я сидел мокрый и грязный. Я испытывал голод. Мне хотелось спать, но светлые мысли волновали меня. Я думал о девушке, которая верила, что скоро снова откроется выставка в Москве и в просторных стендах вывесят для обозрения всей страны показатели ее труда.
И это письмо, просыхающее на прикладе моего автомата, напомнило мне о радости крестьянской, колхознойработы. Далеко был мой дом. Не знал я, что стало с моими родителями, с крышей, с яблонями, взращенными нашими руками. Но знал я: здесь, у малоизвестного озера Цаца, у высот, которые после по праву крови пусть назовут высотами храбрых курсантов, семя жизни не затоптано в прах.