Глядя на простую бумажку, вырванную из ученической тетради, я вспоминал своего отца, пошатывающегося от огнестрельной раны, и снова услышал его клятву: «А ничего… не брошу… не сойду».

Виктор взял меня за руку.

– А ты знаешь, Серега, она-то нам верит… Я советую, передай это письмо нашему замполиту… Он сумеет этого самого Каратазова разыскать и использует письмо в обороне и в наступлении.

Меня потребовали в штаб. Туда уже был отведен пленный. Полковник встретил меня стоя, подал руку.

– Молодец, – сказал он и ласково оглядел меня с ног до головы. – Когда пригнали свиней, напугал Лагунов. Думал, увлекся. А теперь ничего, оправдался. Садись.

Я сел против Градова за дощатый стол, уставленный телефонами. На каждом аппарате был наклеен бумажный ярлык – цифра роты. Ярлыки были сделаны аккуратно. Края бумажек обрезаны ножницами. На столе лежала известная мне папка «к докладу» с вытисненными на ней золотыми буквами – названием нашего училища, янтарный мундштук полковника и футляр от очков. Очки полковник держал за ушки в руке и пристально глядел на меня.

– Вот и опять вижу тебя, – он запнулся, поиграл очками, – Сережа.

Никогда меня так не называл наш начальник. Услышав в его устах свое имя, я вздрогнул от неожиданности, смутился и, очевидно, покраснел.

– Мой возраст и положение позволяют мне называть тебя именно так… – И, словно оправдываясь, полковник добавил: – Иногда. – Он встал, прошелся по землянке и, положив мне руку на плечо, сказал: – Сейчас ты расскажешь, что видел. Но только то, что видел, а не то, что тебе показалось.

Я описал полковнику картину ночного похода эсесовской части. Градов поднял на меня глаза.

– Действительно ли солдаты держали шаг? В самом деле, скрипели у них сапоги и ремни? Не показалось ли вам? – спрашивал полковник.

Он, внимательно взвешивая мои ответы, одобрительно кивал головой.

– Еще один вопрос. Вот тебе, именно тебе, молодому человеку, когда ты близко видел их… не было тебе страшно?

– Нет, товарищ полковник.

– Подумай. Ты слишком быстро ответил.

Я снова перебрал все в памяти.

– Нет, – твердо повторил я.

Градов кивнул головой.

– Это все рассказывай людям. Всем людям, не только товарищам… Чем больше, тем лучше. А сейчас, – он подал мне руку, – иди. Приводи себя в порядок и отдыхай. Это что у тебя в руке?

– Письмо девушки, о которой я говорил, товарищ полковник. Может быть, передать его комиссару? И еще я просил бы наградить Бахтиарова. Он изловил «языка».

В землянку вошел начальник штаба – высокий, сутуловатый майор.

– «Языка» поймали добротного. Первый класс! – сказал он, помахивая полевой сумкой. – Словоохотливый господин.

Это было в восемь ноль-ноль. А ровно в десять немцы снова атаковали наши высоты.

Ночью, пока мы были в разведке, училище усилили тремя дивизионами реактивных минометов – «Катюш». Кроме того, то распоряжению генерала Шувалова прикрепили к нам еще один артполк из резерва Главного Командования. Шувалов ожидал повторного удара именно на нашем участке.

Тягачи, доставившие тяжелые орудия, скрылись в отвесах мертвых пространств. С «Катюш» сняли чехлы, и в блиндажах артиллеристов на боевых планшетах-столах расположились приборы точной механики, спокойные регуляторы артиллерийского боя.

Подул сильный западный ветер. Немецкие танки, поднимая косые пенные гребни, катились на нас по степи.

Бронеколонны построились для атаки: немцы стали осторожней. Были оставлены интервалы для маневра танков. Вот и опять, как в детстве у моря, я вижу гребни шторма. Но это шторм войны. Я видел штормы. Мне известно, что не надо страшиться этой отдаленной угрозы. Я знаю, как подкатывает к берегам волна с седым завитком, кружит стальными ребрами.

Если тогда, у грозного моря, я был бессилен, то сейчас мне слышны голоса наших орудий: как будто чьи-то огромные руки играют на туго натянутых струнах гигантской гитары.

Потом всем показалось, что откуда-то с тыла пришли самолеты, сбросили бомбы на наши окопы. Даже Ким Бахтиаров испуганно прижался к земле, а глаза его вонзились в меня.

– «Катюши»! – кричу я Киму. – «Катюши»!

Лицо Кима расплывается в улыбке. Ему немного стыдно за свой испуг. Я вижу, что начальник тоже прислушивается к этим клокочущим звукам. Он нагибается к микрофону, откуда идут нити репродукторов на передовые траншеи, снимает фуражку и громко кричит: