— Я говорил, что уезжаю?

— Нет. Просто я знаю. Ты поедешь в США?

Я отрицательно покачал головой.

— Хорошо, — сказала она. — Потому что те, кто уезжает в США, никогда не возвращаются.

Сосед, у которого был мотоцикл с коляской, отвез меня в аэропорт. Он остановился подальше от главного входа, чтобы наше транспортное средство не привлекло внимания. Я ужасно нервничал. Хуана предусмотрела и это и добыла пригоршню таблеток валиума, который дала мне перед прощальным поцелуем. «Прими две», — сказала она. Они еще не начали действовать.

В моем чемодане лежал пестрый набор поношенных мужских вещей разных размеров. Но они же не попросят меня примерить одежду? На мне была почти новая белая рубашка, брюки цвета бутылочного стекла с отутюженными стрелками и коричневые ботинки. Синюю куртку я перебросил через плечо. В Мехико холодно. Мне казалось, что я выгляжу как иностранец. А полицейские? Я никогда раньше не делал ничего подобного: не путешествовал на самолете, не регистрировался на рейс, не сдавал багаж, у меня никогда не было паспорта, и я никогда не предъявлял его для проверки. На каждом из этих пунктов я мог проколоться. Единственное, что я кое-как мог, так это говорить с мексиканским акцентом. Должна же быть хоть какая-то польза от мыльных опер.

Без двух таблеток валиума, которые мне дала Хуана, думаю, ничего бы не вышло. Я привык бояться полиции и представителей власти. Если бы мне задали один-единственный вопрос, к которому я был не подготовлен, я бы тут же сломался. А теперь я был… на удивление спокойным. Немного безразличным. Может быть, немного опасным.

Через миг дороги назад не будет. Я сдал багаж, обменял билет на посадочный талон (долго стоял и наблюдал за другими пассажирами, прежде чем проделал все сам), и теперь мне предстояло пройти эмиграционный контроль. За стойкой сидел офицер сурового вида. Из тех, что носят солнцезащитные очки в помещении.

У него было очень много времени. Позади него стоял вооруженный коллега.

Я заметил, что пассажиры, стоявшие впереди меня, начали раздражаться. Это были иностранцы, мексиканцы. Один из них повернулся ко мне, покачал головой и сказал:

— Это же Куба, да?

Я только улыбнулся и кивнул. Я такк этому привык.

Офицер перелистывал страницы моего паспорта. Листал и листал, с такой жадностью, словно изучал журнал с голыми девицами, затем поставил его на ребро, будто хотел рассмотреть фотографию девочки на развороте.

Потом он нашел мою фотографию, снял солнцезащитные очки и стал переводить взгляд с меня на фото в паспорте. И снова. Был ли я похож на свой портрет? Он был еще и искусствоведом. Снова нацепил очки.

— Итак, где же вы были, сеньор Гутиеррес?

Я ответил: это было вызубрено наизусть. Голос не дрожал. Он задавал вопросы, к которым я был готов: с кем я встречался, в каких гостиницах останавливался, в чем заключается мой бизнес.

Казалось, он был удовлетворен ответами. Внезапно у него в руке появился штамп. Не потому, что он собирался им воспользоваться: он хотел продемонстрировать, что по-прежнему обладал властью надо мной, независимо от того, был ли я иностранцем или беженцем. И штамп повис в воздухе. Потом он сказал:

— Скажите, вам нравится на Кубе?

У меня померкло перед глазами. Полная паника. Пот покатил градом.

— Простите? — выдавил я из себя.

— Вам нравитсяна Кубе? — спросил он, на этот раз очень громко.

Это мог быть совершенно невинный вопрос иностранцу. А мог…

— Конечно, — ответил я.

— Конечно?

— Да, это красивая страна… где много красивых женщин, — добавил я.

Ведь так надо отвечать, да?

Он показал мне зубы. Не знаю, можно ли это назвать улыбкой.

— Ах вотчто вы выяснили, Гутиеррес? — спросил он, четко артикулируя. — Может быть, вы и лично испробовали?..

— Пару раз, — сказал я.

— Парураз…

Пауза. Надо ли мне еще что-нибудь сказать? Что-нибудь… мачистое?

Бум! Бум! Бум!

— Ну что же, тогда приезжайте к нам еще.

Он протянул мне проштампованный паспорт. Моя правая рука так тряслась, что я был вынужден взять его левой.

В полуобмороке я прошел сквозь двери и вышел на горячий асфальт, там сотрудники аэропорта показывали дорогу к трапу. Несколько ступенек вверх и внутрь бело-зеленой стальной птицы. Когда же все кончится? Когда мы оторвемся от земли Гаваны или только тогда, когда я шагну на мексиканскую землю? Может ли Управление государственной безопасности развернуть иностранный самолет?

В салоне было тесно. Стюардессам пришлось помочь мне найти место. Я сел, закрыл глаза и почувствовал, как пот из подмышек стекает за пояс брюк. Через минуту я смог дышать. А потом провалился в горячку запоздалой реакции на весь пережитый ужас.