Закрепиться в Майами было сложнее. Я работал в пекарне, а по вечерам бродил в поисках единомышленников. Центр кубинской диаспоры в Майами располагается на 8-й улице (Калье-Очо). Ядро ее составляют пожилые озлобленные мужчины. Многие из них бежали в 1959 или 1960 году. Уже почти тридцать лет назад. Они стали похожи на старых палестинцев в лагерях беженцев в Ливане и Иордании, которые сидят на крылечках своих домов и перебирают связки ключей, не отперших ни одну дверь с 1948 года. Когда они не давали выход своей ярости в адрес Фиделя Кастро и молодого поколения, которому жилось так хорошо, что они перестали злиться на Фиделя, они сидели и пили, играли в домино и рассказывали истории с черным юмором про Фиделя.

Я совершенно никого не знал в Майами. Сам же я был немного известен благодаря тюремному заключению и широко растиражированному «признанию». На Калье-Очо встречались люди, убежденные в том, что я искренне верил в каждое слово своего «признания», в крайнем случае, в некоторые его части, и это было неприятно. Но диаспора изгнанников — один миллион двести тысяч кубинцев — была расколота на множество фракций, поэтому кто-нибудь всегда был готов раскрыть тебе свои объятия. Во многие фракции были внедрены агенты ФБР и ЦРУ (и, надо полагать, Управления государственной безопасности).

Среди «крутых» группировок выделялась одна, которая называла себя «Альфа-66». Целью ее было сбросить режим Кастро с помощью военной силы. Они пригласили меня выступить с лекцией в основном из-за того, что мой отец был одним из погибших участников «Бригады 2506». Несколько основателей «Альфы-66» были ветеранами Плая-Хирон. «Расскажи, как ты гордишься своим отцом, — предложили они, — …и чуть-чуть поменьше поэзии».

Я постарался использовать чуть-чутьпоменьше поэзии, но выбрал несколько самых сочных, на мой взгляд, строф из «Круга» — он все еще был незакончен, — и последующее обсуждение было довольно интересным. У мужчины лет шестидесяти, выписанного из психиатрической больницы «Масорра» с политическим диагнозом, случился нервный срыв, и он разрыдался. Я считал, что это адекватная реакция, но многие горячие головы были со мной не согласны. Этот парень был впечатлительным алкашом… кроме того, как же мы расправимся с Кастро, если в нашем распоряжении люди, которые не могут перенести тридцати пяти сеансов электрошока, не лишившись половины воспоминаний? Поднятию боевого духа не способствовало и то, что сюда явился я, молодой парень, и стал… хныкать.

Они были ненормальными, вся компания. Я начал понимать, что прошло уже слишком много времени, что la causa [89] для многих из них прокисла и превратилась в сочившийся яд, парализующий ум и здравомыслие. Я мог прекрасно понять их ненависть, но те, кто утверждает, что месть — это блюдо, которое подают холодным, должны побывать в Майами. В их мести не было ничего холодного или вкусного. Например, в среде изгнанников существовало табу на осуждение режима контрас в Никарагуа. Если контрас изнасиловали и убили во время пикника группу монахинь, значит, те… да «наверняка были фанатичными коммунистками».

Их лозунгом было: «Tres d'ias! [90] ». Это означало, что, когда Кастро будет свергнут, изгнанники получат три дня на убийства.

Головы они будут насаживать на палки. Трупы лакеев режима и его пособников сложат штабелями. Их было страшно слушать. Некоторые не могли ждать так долго. Они по ночам отправлялись на Кубу на маленьких моторных лодках и закладывали бомбы в универмагах и детских садах. Они были именно теми, кем их всегда считал Фидель.

У молодых были другие идеалы. За неимением живой кубинской мечты они претворяли в жизнь мечту американскую. Те, кто считал, что делать уроки и получать образование слишком утомительно, подражали Тони Монтане, герою фильма «Лицо со шрамом». Его выпускают из кубинской тюрьмы, и он во время исхода из Мариэля перебирается в Ки-Уэст. Он выстраивает кокаиновую империю и заканчивает дни, отстреливаясь из автомата в своем дворце в Майами — дворце, который как две капли воды похож на виллы в Ведадо, построенные в 1930-х годах в стиле ар-деко. Видеокопии «Лица со шрамом» пользуются большим спросом в Гаване, как я слышал.

Худшие проявления кубинского machismo [91] были широко представлены в Майами. Наверное, не удивительно, что нас не любили. Я слышал, как на улице мне вслед летели расистские замечания.

В Майами есть маленькие издательства, принадлежащие кубинцам, но они не интересовались тем, что я предлагал: надеюсь, нечто большее, чем ненависть и конфронтацию. Литература была неинтересна и невыгодна. Лирика: забудь об этом. Марти, конечно, является примером для всех, и вся кубинская поэзия уже написана раз и навсегда. Зачем надо что-то еще, когда есть «Белая роза»? Не хочу ли я сказать, что пишу такие же хорошие стихи?

Искал ли я Миранду? Не слишком усердно. Постепенно, когда я стал отходить от политики и несуществующей духовной жизни, я начал слоняться по барам, где, естественно, спрашивал, не помнит ли кто Миранду. Идиотизм, конечно, что у меня не было ее фотографии… но боже мой, у меня же была фотография Хуаны! На одной она изображена одна, а на другой вместе с Ирис. Последнее было моим самым дорогим сокровищем. Не многие замечали разницу между Хуаной и Мирандой, во всяком случае на фотографии.

Однажды у меня появилась зацепка. Бармен, кто же еще.

— Да, я ее помню. Красивая девушка, — сказал он. — Мне кажется, она жила двумя этажами ниже меня на авеню K.

А помнил ли он что-нибудь о ней?

— Да нет… она была спокойной, как мне показалось. Хорошо одевалась. Не интересовалась политикой. И в церковь не часто ходила.

Немногие из нашего поколения ходили в церковь.

— А ты помнишь… — я затаил дыхание, — …был ли у нее кто-нибудь? Был ли мужчина?