— А теперь стала справедливой и свободной от коррупции?

— Рауль, речь идет о надежде! Надежде для третьего мира. Надежде на справедливость. Надежде на то, что власть военной промышленности и интернациональных корпораций не поработит все народы земли.

Я вертел в руках изысканную маленькую брошюру, которую мне только что дал официант, почти неслышно произнеся «простите».

— Надежде на то, что у вас в желудке останется место для фиников в карамели с анисовым сорбетом, козьим сыром и мятным медом? — спросил я. — Чертов коммунист.

— Рауль! — в телефоне раздался голос барабанщика Роберто.

Был ноябрь. Я переехал на Вашингтонские холмы и получил работу в книжном магазине в районе Морнингсайд. Магазин специализировался на латиноамериканской литературе, и там я последовательно отказывался выставлять книги Габриэля Гарсиа Маркеса. Теперь мы редко общались с Роберто.

— Рауль, немедленно включи телевизор!

— Какой канал?

— Я думаю, любой.

Я включил. Там показывали Европу. Было темно — здесь все еще стоял день, — а люди были одеты по-зимнему. Они носили камни.

— Боже мой, Рауль… Ты только посмотри, что творится. Все кончилось.

Люди трудились в приподнятом настроении. Они разбирали камни. Три дня, подумал я.

На протяжении последующих недель напряжение нарастало. Восточный блок в Европе исчез — казалось, что его вообще никогда не существовало. Мы могли порадоваться за венгров, но своя рубашка ближе к телу. А что делал Фидель? Внезапно его речи стали весомыми.

16 ноября, через неделю после падения Стены, Фидель говорил о том, как хорошо он научился готовить рис с бобами, когда сидел в тюрьме на острове Исла-дес-Писнес. 2 декабря он произнес речь о кубинских больницах и высокой детской смертности в Вашингтоне, округ Колумбия.

7 декабря в речи, транслировавшейся из Гаваны по радио и телевидению, Фидель говорил о кризисе в Восточной Европе: Эти страны повернулись спиной к международной солидарности и борьбе против империализма. Вместо этого там обосновался капитализм. Систематическое низвержение социалистических ценностей… так называемые реформы капиталистической направленности… империализм приглашает социалистические государства Восточной Европы принять участие в массовом грабеже [97] .

Услышали ли мы слова «важные и необходимые реформы»? Нет, не услышали. Задолго до Рождества — понятия, не имеющего значения для социализма, — направление развития было обозначено. На этой дистанции Куба осталась в одиночестве.

25 декабря румыны казнили Николае Чаушеску и его жену. Никто не тронул и волоса на голове Фиделя. Его благословили на геополитическую изоляцию и полный государственный контроль над средствами массовой информации. Большинство кубинцев не знало, что происходит в мире.

Еще до окончания 1989 года простые кубинцы ощутили последствия этих событий. Начал пропадать бензин, и товары перестали доходить до потребителей. Миллиардные субсидии из Советского Союза быстро уменьшались. Кто-то сказал «рыночная цена», и полмира стало кричать: «Рыночная цена».

В начале 1990 года я начал посылать на Кубу деньги. У меня их было немного, и я знал, что режим украдет семьдесят пять процентов из отосланного (никто на Кубе не говорил «рыночная цена» про иностранную валюту), но я боялся, что моя дочь будет голодать. И Хуана с Висенте. Впервые в жизни или, возможно, впервые с тех пор, как Ирис была младенцем, я взял на себя груз ответственности. И я этим гордился.

Но в 1991-м стало еще хуже, в 1992-м — хуже, чем в 1990-м и 1991-м, вместе взятых, а в 1993-м…

…Куба оставалась на дистанции в одиночестве. Periodo especial [98] . Кончился бензин? No problemo [99] — Фидель моментально направил в Китай две тысячи врачей, получил в обмен на них велосипеды и провозгласил Год велосипеда. Кончились продукты? Год воздуха и любви. Кончилось электричество? Год замечательного рассказчика. Кончился стиральный порошок? Год естественности. Кончилось спиртное? Год трезвости. Впрочем, последнее вычеркните. Такого не произойдет. Не должно произойти.

В первую майскую среду 1990 года я, как обычно, пошел в бар «Ленокс-лаунж», сел на ближайший ко входу диван напротив музыкального аппарата, который, когда работала моя знакомая официантка, всегда играл фанк. В тот день он исполнял «Sexual Healing [100] » Марвина Гэя. Гэя застрелил собственный отец, когда я сидел в психушке.

Я больше не ждал встречи с Мутулой, как мне кажется. Или я просто был нетерпелив? Может быть, он ждал меня и точно так же ругал? Я уже не помнил, какой он получил срок.