Между тем ординарец Киреева сварил в крепком мясном бульоне пельмени, и гости отметили его кулинарное искусство. Довольно быстро они опустошили два больших блюда.

 - Хороши пельмешки! – сказал хмельной Дубцов.

 Шаповалов то и дело поглядывал на Зою, украдкой, как бы мимолётом и невзначай, млея от нежности и затаенного восторга.

 - А что потом? – спросила она после пробы пельменей.

 - Пролетарское государство через газеты и крепкоголосых вербовщиков приглашало молодёжь на восстановление шахт, называя это патриотическим долгом. – С пафосом сказал мужчина: – Я с окрылённой душой прикатил в Кривой Рог, но оказалось, там меня никто не ждал.

 - Вот как!

 - От голода я забрался в здание Криворожского рудоуправления через разбитое окно, выждав, когда секретарша покинула свой пост. Протиснулся в кабинет главного инженера Бермана, который увидав меня строго спросил: «Чем обязан молодой человек?»

 - Я сказал, что если он не примет меня на работу – зарежу.

 - Вот так просто и пырнули бы? – удивилась Зоя.

 - И пырнул бы, - с решимостью промолвил рассказчик.
– Берман внимательно посмотрел на мою рваную фуфайку, заплатанные штаны непонятного цвета, на замызганное лицо и стал расспрашивать меня, кто я и откуда. С прежним бесстрастным выражением черкнул на листе бумаги несколько фраз и спросил: «Так говоришь, крестьянских кровей?»

 - Крестьянских.

 - Заметны свойственные твоему сословию наклонности, - в словах немца Бермана таилось море скрытой иронии, - отправляйся в отдел кадров...

 Зоя дослушала исповедь военного и опять упорхнула на кухню. Даже когда Шаповалов не смотрел на неё, он каждый миг ощущал её присутствие и не мог думать ни о чём другом, хотя пытался прислушиваться к разговору, улавливал отдельные фразы и даже улыбался, если рядом смеялись. Хозяин запальчиво воскликнул:

 - Сибирь ваша ерунда, вот Кожановка, в которой мы жили до коллективизации, вот это рай на Земле.

 - Ты, Степан Савич, говори, да не заговаривайся!
– набычась, рассерженно воскликнул Дубцов.
– С чужого голоса поёшь!

 - С какого голоса?

 - Тебе Сибирь что - место каторги и ссылки?! Ты её видел?

 - Видел!

 - Из окошка? Проездом?.. Да я свою Михайловку ни на что не променяю!
– потемнев от негодования, запальчиво вскричал он.
– На всю вашу Украину.

 - Успокойтесь!
– Хозяйка посмотрела на офицера недоверчиво, с очевидной настороженностью.

 - Я за такие байки любому глотку порвать могу - учти!..

 Степан Савич был заметно под хмельком, - ошарашенный столь внезапным оборотом до того спокойного и дружелюбного разговора, приложив руку к груди, растерянно бормотал извинения. Остальные притихли, причём Зоя с откровенной неприязнью посмотрела на полковника. Ощущая немалую неловкость, Шаповалов тоже молчал, и снова находчиво и удачно вмешался Киреев.

 - Давайте выпьем за Сталинград, - весело предложил он, доливая в стакан Степану Савичу, - и за Кожановку!

 - С превеликим удовольствием!

 Шаповалов уже достаточно опьянел, но попытаться фривольно заговорить с Зоей никак не решался. Для смелости требовалось ещё выпить, и неожиданно для самого себя, он, взяв у Киреева графин, он наполнил водкой свой стакан.

 - Ты бы закусывал плотней полковник! – посоветовал ему Дубцов.

 - Я хворый, что ли?!

 - Нет, но после боя может развести прилично…

 Он ожёгся и поперхнулся большим глотком, в глазах проступили слёзы. С ужасом чувствуя, что вот-вот оконфузится, он, еле превозмогая себя, умудрился выпить водку без остатка. Лишь опустив стакан и заметив, что на него смотрят, заметив внимательный и вроде насмешливый взгляд Зоей, закашлялся и покраснел, наверно, не только лицом, но даже спиной.

 - Эх ты!
– тотчас услышал он над ухом насмешливый голос Дубцова.
– Даже пить не умеешь! Проводить тебя?!

 - Не-е-ет!
– замотав головой и пошатываясь, вышел на крыльцо.

 Вместе с ним вышла улыбающаяся Зоя. Молодая, красивая, с подбритыми бровями, сильным телом и высокой торчащей грудью. Она стала рядом и участливо спросила:

 - Плохо Вам?

 - Это я от Вас Зоя опьянел!
– громко и решительно заявил полковник.

 - Расскажите лучше как жили раньше…

 - Я же до армии работал бутовщиком, - покачиваясь, сказал мужчина, - одолел ремесло откаточника и лопаточника, лишь тогда принялся рубить руду. Обзавёлся семьей.

 - Живая душа калачика просит… - прошептала девушка.

 - Постепенно я отвык от унизительного состояния, когда в одном кармане смеркается, а в другом заря занимается. Иногда я себе задавал непростой вопрос: «Что было бы со мной, ежели немец сдал тогда в милицию?»

 - Ничего хорошего!

 - Это точно.

 Они постояли молча. Зоя зябко куталась в старенькую телогрейку, которая удивительным образом ничуть не портило её облик.