Ближе к вечеру погода испортилась, с гор подул холодный осенний ветер. Ясное с утра небо теперь заволокло тучами. Вскоре полил мелкий, противный осенний дождик.

— Как бы не перешел он в долгий обложной дождь, — с опаской сказал какой-то кокбеши.

— Нет, — уверенно ответил один из аксакалов, посмотрев на запад. — С заката идет ветер, к утру ничего от этих туч не останется.

Стало холодно. Легко, по-летнему одетые дехкане спустились в канал, прячась от пронизывающего ветра. Но одна кучка дехкан-бедняков еще продолжала трудиться. Гани подошел к ним.

— А вы чего тут дрожите на холоде? У вас что, так много земли, что боитесь без воды остаться, или огромные ваши сады высохнут?

— Хашар он и есть хашар, — ответил один из бедняков.

— А сам ты что здесь потерял? — вонзил взгляд в Гани сын крупного землевладельца, возглавлявший своих односельчан.

Гани не сразу смог ответить. Его ведь вправду сюда никто не звал. Да и люди его селения не пользуются водой из Ак остана, — так далеко от них канал. Зачем же он пришел, силой своей похвастаться, что ли? Нет! Нет! Он пришел сюда, чтобы помочь вот этим дехканам. Потом он знает, что после хашара предстоит большой той, на котором будут и скачки, и игры, и борьба… Что же плохого в том, что он пришел? Он всегда идет туда, где народ, всегда старается помочь, чем может. Он Касыму правду сказал: хотя бы так хочет он сделать что-то для своего народа. Ему радостно знать, что он приносит пользу своим землякам!

— Я-то? — переспросил Гани и резко ответил: — Пришел посмотреть на байских сынков, вроде тебя, что в такой холод заставляют работать людей.

— Эй, что ты несешь?!

— Ладно, хватит, — остановил Касым-мираб вскочившего кокбеши. — Парень не хотел тебя обидеть. Так, к слову пришлось. Не делай из мухи слона.

Если бы не вмешался Касым-мираб, дело могло бы кончиться дракой — такое раньше бывало. Все знали, что Гани никому не дает спуску и не обращает внимания на знатность или богатство противника.

Но сейчас на сторону Гани встал сам Касым-мираб. Кокбеши сразу сориентировался и начал показывать на небо:

— Дождь усиливается, мираб-бегим.

— Сворачивайте работы, — приказал Касым. Подъехав к шатру, он громко произнес — чтобы слышали все: — Зарежьте двух коров!..

Запах мяса, доносившийся от казанов, дразнил дехкан. У крепко поработавших людей разыгрался зверский аппетит. Они сидели тут и там, сгрудясь возле костров — осенний ветер проникал до костей — и пытались отогнать голод беседой. У многих костров говорили о смелости Гани, который любому правду режет в лицо… Вот, наконец, мясо разложили на огромные блюда, похлебку разлили по ведрам. Повара принялись раздавать дехканам еду. Снова поднялся веселый и шумный гомон.

— Ну что, братцы! Говорят, для бедняка сытно поесть — все равно что стать наполовину богатым! — приговаривал старший повар, разливая похлебку и раздавая мясо. — Налетайте!

— А если я не наемся этим? — громко спросил Гани. — Что тогда будешь делать? Знаешь, прошу: зарежь мне тогда вон того кокбеши, что стоит у казана, выпятив пузо!

Все захохотали с набитыми ртами. Повар не без подобострастия ответил батуру:

— А ты ешь сколько хочешь, Гани. Ты у нас самый здоровый, да потом ты все-таки гость.

— Ты не обо мне, а вот о них побеспокойся. Это у них животы подвело от голода, это они раз в году сытно едят и тому рады. Смотри, корми их как следует!..

Когда все, наевшись, блаженно развалились у полупотухших костров, Гани раздумчиво сказал:

— Одному я удивляюсь. Неужели же мы так и проживем всю жизнь — работая с утра до ночи и радуясь, что раз в день нас досыта покормили?

— Эх, братишка, — протянул один из дехкан, худыми жесткими пальцами доставая из костра головешку и прикуривая от нее, — все, что ты говорил тому кокбеши и что говоришь сейчас, все это верно, мы понимаем, но что сделаешь-то? Уж видно судьба нам такая выпала на долю…

— Наверно, как ты на судьбу жалуешься, твоя родня не раз слышала. Судьба, судьба… Проще простого на нее все сваливать, — ответил Гани.

— Так это же правда; одного судьба сделала баем, другого бедняком, одного владыкой, другого рабом…

— Значит, все мы как волы с ярмом на шее? Куда погонят, туда и пойдем?

— А что же нам остается делать? Попробуй скажи что-нибудь баю, так он тебе земли не даст в надел. Не заплатишь налога — изобьют до полусмерти, а то в ямул запрячут…

— Вы разве-не слышали, как, не выдержав гнета, поднялись кумульцы? А они ведь такие же люди, как мы с тобой! Не о двух головах! — Гани давно хотелось сказать именно об этом. Он упорно подводил собеседника к этой мысли.

— Слышали, как же. Они поднялись на газават. Но вопрос, чем это у них кончится, — ответил худой дехканин. Судя по всему, он пользовался у односельчан авторитетом. Остальные до сих пор молчали, не вмешиваясь в спор. Но тут кто-то подал реплику:

— А чем газават может кончиться! Победят правоверные!

— Твоими бы устами мед пить… — продолжал сомневаться худой.

— Ну что ты, Нурахун-ага! — возмутился тот. — Всегда правая вера побеждала! Ислам же непобедим!

Гани тоже задели слова худого дехканина, хотя, честно говоря, он не очень-то разбирался в сути ислама и шариата, и даже движения кумульцев. Думалось ему, что богом и пророком всех людей должна быть одна правда. Но когда он пытался яснее понять такие сложные вещи, у него просто голова шла кругом. Однако в словах собеседника было что-то, возбуждавшее в нем неприязнь. «Мало ему, что сам всем подчиняется, так еще хочет, чтоб и другие дехкане по его думали!» Гани чувствовал, что думать и действовать нужно иначе. Но как? Как начать борьбу за свободу? Гани с болью осознавал, что у него нет ни знаний, ни опыта, чтобы поднять людей за собой. Он мог только спрашивать, спрашивать без конца: «Почему мы молчим, терпим, покоряемся, не восстаем?!»