— Мясо… — Кусен проглотил слюнки.

— Да, хотели меня жратвой купить, дураки, — и Гани рассказал о допросе.

— Эх, Гани-ака наш, ты настоящий мужчина, — восторгался его рассказом влюбленно смотревший на него узник из Хотана, ковровых дел мастер. Его посадили пять лет назад, но он до сих пор так и не знал — за что. Впрочем, так было со многими. Вскоре разговор перекинулся как раз на это.

— Я самый простой дехканин, копал колодцы, водой из них поил землю, платил налоги, давал взятки, жил как все, за что меня посадили — никак не пойму, — удивлялся крестьянин из Турфана, тоже оказавшийся в числе «политических преступников».

— Меня обвинили в том, что я был в отряде Ходжанияза, и бросили в тюрьму, отобрав все имущество, вот уже шесть лет сижу в темнице, не знаю, что там с моими детьми, живы ли они? А ведь их у меня семеро!.. — тяжело и безнадежно вздохнул кумульский пастух.

Население всего Восточного Туркестана тогда стонало, лишенное всех прав, под гнетом деспотов-завоевателей. Придя к власти в 1934 году, десять лет с неслыханной жестокостью правил краем Шэн Шицай. Тысячи и тысячи мирных, ни в чем не повинных людей очутились в застенках, а там их ждали пытки и смерть. А оставшиеся на «свободе» не имели права даже свободно дышать. Но этот гнет и бесправие рождали гнев и поднимали народ на борьбу, пусть стихийную, пусть лишенную перспективы, но все же борьбу. Боль народа, его возмущение дошли до грани. Вот-вот должен был наступить тот предел, за которым всегда следует всенародное восстание. Гани здесь, в тюрьме, пополнявший свое «политическое образование», был полон жаждой борьбы за освобождение народа.

— Сейчас надо действовать, — сказал Гани, выслушав своих товарищей по камере. — Чем покорнее, чем тише мы будем, тем больше будут наглеть эти кровопийцы! — Гани задумался и продолжал: — Все мы здесь и тысячи других уйгуров, в чем мы виноваты? В чем наше преступление? Или это мы захватили их земли и отбираем их скот? Это мы бросаем их в тюрьмы? Так сколько же можно терпеть? Неужели же в нас не осталось ничего человеческого и мы уподобились скотине, забыли, что такое разум и честь? Надо подниматься на борьбу!..

Этой ночью никто не спал…. Каждый думал о своей судьбе, о словах Гани. И узникам казалось, что рухнули стены темницы и Гани ведет их к свету, к солнцу.

Гани тоже не сомкнул век до зари. Вспоминая о допросе, о том, чего от него требовали, он снова и снова закипал негодованием. Он понимал, что его ожидает в ответ на отказ: холодный темный карцер без воды и хлеба, пытки — раскаленное масло, иглы под ногти и многое другое. Ну что ж, пусть пытают. Гани был уверен, что все это выдержит и не поддастся палачам.

Шэн Шицаю хотелось приручить это «сильное животное», переманить его на свою сторону, для этого он испробовал все методы — угрозы и запугивания, лесть и ласку, затем снова угрозы… Он знал, каким авторитетом пользуется среди своих земляков Гани. Если бы батур стал работать на захватчиков, это был бы важный политический факт, имеющий немалое пропагандистское значение. Но нынешний Гани мало походил на того, каким он был лишь несколько лет назад. Прославленный палван и мерген, удалой разбойник и задиристый драчун уступил место неистовому мужественному борцу за справедливость, который мог повести за собой сотни и сотни простых и смелых людей.

— Надо бороться! — повторял Гани. — Если я выберусь отсюда живым, то соберу вокруг себя сотню таких, как я, и мы покажем, что такое настоящие уйгурские джигиты, сыновья народа, который так много перенес!

Прошло уже шесть дней, как Гани последний раз увели из камеры на допрос. Больше батур в нее не возвращался. С каждым днем все сильнее тревожились его товарищи по заключению. Так долго его никогда еще не держали на допросах. Когда его ночью выводили, Гани по своему обыкновению пошутил, медленно одеваясь и не обращая внимания на понукания караульных: «Ах, черт, не вовремя пришли и разбудили, сволочи. Я во сне как раз дочь Ала байтала выкрал и только, собрался…»

И вот минуло шесть суток. Узники ждут своего Гани. Услышат звон кандалов в коридоре — смотрят выжидающе… Нет, опять мимо, не он… Бедный Кусен совсем перестал есть; сжавшись сидел в углу, а по ночам тихо плакал.

— Если ты действительно друг Гани, так старайся быть во всем на него похожим! — строго сказал ему бывший полковник Хау-танджан. — Нечего слюни распускать, как баба! Не умрет Гани, такие, как он, так просто не умирают.

— Правда, — подтвердил турфанец, — наш Гани и из огня выходил невредим.

— Эх, да поможет ему аллах, — тяжело вздохнул кумулец.

Арестанты только о Гани и говорили, вспоминали его шутки, пересказывали друг другу истории, с ним произошедшие…

— У нашего народа есть легенда о ста восьми богатырях, — сказал как-то Хау-танджан. — Все они совершали удивительные подвиги. Один из них победил в одиночку тигра и за это получил имя У Сунь да лауху — У Сунь, одолевший тигра. Гани похож на этого У Суня. Придет день, и вы будете гордиться своим Гани так же, как мы своим У Сунем!