Мы останавливаемся у светофора, одного из не­многих, все еще работающих в центре. Фред взмахом руки указывает на него.

— Энергия не дается даром. Ее надо заслужить. Электричество тепло, свет — будет предоставлено тем, кто его заслужит.

Сперва я даже не могу сообразить, что тут можно сказать. Да, по ночам проводилось принудительное от­ключение электроэнергии, а в бедных районах — осо­бенно теперь многие семьи предпочитали обходить­ся без посудомоечных и стиральных машин. Они слишком дороги в использовании.

Но право на электроэнергию всегда имели все.

— Но как?
– в конце концов, спрашиваю я.

Фред понимает мой вопрос буквально.

— На самом деле это несложно. Электросеть уже существует, и в наше время она компьютеризирована. Все сводится к сбору информации и нескольким на­жатиям кнопок. Один щелчок мышкой, чтобы вклю­чить электроэнергию, один — чтобы выключить. Финч этим всем займется. Примерно раз в полгода можно проводить пересмотр данных. Мы хотим быть спра­ведливыми в этом вопросе. Как я уже сказал, у нас цивилизованная страна.

— Но будут бунты, — говорю я.

Фред пожимает плечами.

— Я полагаю, поначалу можно ждать некоторого сопротивления. Потому так важно, чтобы ты была на моей стороне. Послушай, как только мы привлечем нужных людей — важных людей, — все остальные под­чинятся. Им придется.
– Фред берет меня за руку и сжимает ее. — Они поймут, что от бунтов и сопро­тивления им же хуже. Нам нужна политика полной нетерпимости.

У меня голова идет кругом. Нет электричества — это значит: нет света, нет холодильников, нет электро­плит. Нет обогревателей.

— А как же люди будут греться? — вырывается у меня.

Фред снисходительно смеется, словно я — щенок, только что выучивший новый трюк.

— Лето уже скоро, — говорит он. — Думаю, никто не замерзнет.

— Но что будет, когда начнутся холода? — не уни­маюсь я. В Мэне зимы часто тянутся с сентября по май. В прошлом году у нас было восемьдесят дюймов снега. Я думаю про тощую Грейс с ее острыми локтями и лопатками, выпирающими, словно крылья. — Что людям делать тогда?

— Полагаю, они поймут, что свобода никого не мо­жет согреть, — произносит Фред, и я слышу в его голо­се усмешку. Он снова стучит в стекло. — Как насчет музыки? Я сейчас не прочь послушать музыку. Что-нибудь жизнерадостное — как ты думаешь, Хана?

Ночь наступает быстро, и смело приходит холод.

Мы заблудились.

Мы ищем старое шоссе, которое должно привести нас к Уотербери. Пайк уверен, что мы чересчур сильно отклонились к северу. Рэйвен думает, что мы слишком далеко ушли на юг.

Мы идем по большей части наугад, используя ком­пас и несколько старых схематических рисунков, мно­го раз переходивших из рук в руки среди торговцев и заразных, постоянно дополнявшихся, с разбросан­ными то там, то сям обозначениями ориентиров: рек, раздолбанных дорог, старых разбомбленных городов, оврагов и непроходимых мест. Отравление, как и время, вещи всеобщие, не имеющие границ. Идет бес­конечный процесс интерпретации схем, возвращение по собственным следам и внесении поправок.

Мы решаем остановиться, хотя Тэк и Рэйвен воз­ражают. У меня болят плечи. Я снимаю рюкзак и са­жусь, делаю большой глоток из бутылки, болта­ющейся у меня на поясе. Раскрасневшийся Джулиан торчит за спиной у Рэйвен, его темные волосы слиплись от пота, а куртка повязана вокруг пояса. Он заглядывает через плечо Рэйвен в карту, которую держит Тэк. Он заметно похудел.

На краю группы на рюкзаке, как и я, сидит Алекс. Корал последовала сто примеру и устроилась так, что­бы их колени соприкасались. За каких-нибудь не­сколько дней они сделались практически неразлучны.

Вопреки желанию, я не могу отвести взгляд от Алекса. Я не понимаю, о чем они говорят с Корал. Они говорят в пути и говорят, когда разбивают лагерь. Го­ворят за едой, устроившись в сторонке. При этом Алекс почти не разговаривает со всеми остальными и не обменялся ни единым словом со мной после той встречи с медведем.

Должно быть, Корал о чем-то его спросила, потому что я вижу, как Алекс кивает.

А потом на секунду они оба поднимают головы и смотрят на меня. Я поспешно отворачиваюсь. Они го­ворят обо мне. Так я и знала. Интересно, о чем же она его спросила?

«Ты знаешь эту девушку? Она смотрит на тебя».

«Как ты думаешь, Лина красивая?»

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладо­ни, делаю глубокий вдох и прогоняю эту мысль. Алекс и его мнение обо мне не имеют никакого значения.

Пайк как раз в это время говорит:

— Я ж тебе сказал, надо идти на восток, к старой церкви. Она обозначена на карте.

— Это не церковь, — возражает Рэйвен, выхваты­вая у него карту. Это дерево, которое мы уже прошли, — то, расколотое молнией. И это означает, что нам надо продолжать двигаться на север.