«Я боюсь, — хочу сказать я. — У меня дурные пред­чувствия. Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты уходил». Но слова вновь оказываются, будто запертыми в ло­вушке, погребенными под грузом прежних страхов и прежних жизней, как окаменелости в слоях почвы.

— Мы вернемся через несколько часов, — заверяет меня Джулиан и на миг касается моего подбородка. — Вот увидишь.

Но они не возвращаются к обеду и не возвращают­ся к тому времени, когда мы тушим костер на ночь, за­сыпая его землей. Это стало необходимостью, и хотя мы можем замерзнуть, а Джулиану с Тэком будет без него трудно отыскать нас, Рэйвен настаивает на том чтобы костер погасили.

Я вызываюсь подежурить. Все равно я не усну - слишком уж нервничаю. Рэйвен выдает мне еще одну куртку из нашего запаса одежды. По ночам все еще здорово холодно.

В нескольких футах от лагеря находится неболь­шое возвышение и на нем — старая бетонная стена; на ней все еще виднеются остатки граффити. Эта стена защищает меня от ветра. Я прижимаюсь спиной к кам­ню. В руках у меня кружка с горячей водой: Рэйвен вскипятила ее для меня, чтобы можно было погреть пальцы. Перчатки я не то потеряла где-то между нью-йоркским хоумстидом и этим местом, не то их украли, и теперь мне приходится обходиться без них.

Встает луна и окутывает лагерь — спящие фигуры, купола палаток, самодельные укрытия — белым сия­нием. В отдалении над деревьями возвышается уце­левшая водонапорная башня, напоминающая стальное насекомое на длинных и тонких ногах. Небо чистое, ни единого облачка, и тысячи звезд выплыли из темноты. Из леса доносится совиное уханье, глухое и мрачное. Даже с этого небольшого расстояния лагерь выглядит мирным, окутанным белой дымкой, окруженным руи­нами старых домов: крыши обрушены, детский игро­вой комплекс перевёрнут, пластиковая горка до сих пор торчит из грязи.

Через два часа я уже зеваю так, что челюсть болит, и кажется, будто меня, как чучело, набили мокрым пе­ском. Я прислоняюсь затылком к стене, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми. Звезды над головой начинают сливаться воедино... они превращаются в лучи света — в солнечные лучи, — из этого солнечно­го сияния выходит Хана с листьями в волосах и гово­рит: «Правда, классная шутка? Я никогда и не собира­лась исцеляться, ты же знаешь...» Она неотрывно смотрит на меня, и, когда она делает шаг вперед, я за­мечаю, что она вот-вот поставит ногу в ловушку. Я пы­таюсь предупредить ее, но...

Треск. Я мгновенно просыпаюсь. Сердце выпрыги­вает из груди. Я быстро и по возможности тихо при­падаю к земле. Вокруг снова стоит тишина, но я знаю, что это была не игра воображения и не сон — хруст сломанной ветки.

Звук шагов.

«Хоть бы это был Джулиан! — думаю я. — Хоть бы это был Тэк!»

Я внимательно осматриваю лагерь и замечаю тень, движущуюся между палатками. Я медленно тянусь за ружьем. Распухшие от холода пальцы плохо меня слу­шаются. Ружье кажется еще тяжелее, чем раньше.

Неизвестный вступает в пятно лунного света, и я перевожу дыхание. Это всего лишь Корал. Ее кожа си­яет белизной в лунном свете; на ней слишком большой для нее свитер. Я узнаю этот свитер — прежде он при­надлежал Алексу. У меня скручивает все нутро. Я под­нимаю ружье, направляю на Корал и думаю: «Бабах».

А потом, пристыженная, быстро его опускаю.

Те, среди кого я жила прежде, кое в чем были пра­вы. Любовь — это своего рода одержимость. Отрава. И раз Алекс больше не любит меня, мне невыносима сама мысль о том, что он может любить другую.

Корал исчезает в лесу - наверное, идет пописать. У меня начинает сводить ноги, так что я выпрямляюсь. Я слишком устала, чтобы и дальше стоять на страже. Пойду и разбужу Рэйвен - она вызывалась сменить меня.

Треск. Снова шаги — на этот раз ближе и на восточ­ной стороне лагеря. Корал ушла на север. Я мгновенно настораживаюсь вновь.

Потом я вижу его. Он, с ружьем на изготовку, мед­ленно выбирается из зарослей чего-то вечнозеленого. Я с ходу могу сказать, что это не стервятник. Слишком уж у него правильная осанка — и одежда хорошо си­дит, и ружье как новое.

У меня замирает сердце. Регулятор! Наверняка. А это значит, что в Дикие земли действительно про­никли враги. Несмотря на все доказательства, в глуби­не души я надеялась, что это неправда.

Мгновение длится тишина, а потом пугающе гром­ко, как кровь, стучащая у меня в висках, — ночь слов­но взрывается пугающими криками и уханьем живот­ных, рыщущих во тьме, чуждыми и дикими. Я поднимаю ружье. У меня вспотели ладони. В горле пересохло. Я смотрю, как регулятор приближается к лагерю. Я кладу палец на спусковой крючок. В душе у меня на­растает паника. Я не знаю, следует ли стрелять. Я ни­когда ни во что не стреляла с такого расстояния. Я ни­когда не стреляла в человека. Я даже не знаю, способна ли я на это.