И я, невольно протянув к нему руки, словно он и впрямь был одним из моих детей, которого постиг жестокий удар, произнесла первое, что пришло мне в голову:

— Не смотрите, не надо на это смотреть.

Генрих склонил голову набок, точно собака, пытающаяся понять хозяина; да и вид у него был, как у побитой собаки.

— Не смотрите, — лепетала я. — Не надо смотреть.

Странно, но он сам шагнул ко мне и приблизил ко мне свое бледное лицо, и я, не сознавая толком, что делаю, подняла руки, а он взял сперва одну мою руку, затем вторую и закрыл себе глаза моими ладошками, словно надевая на глаза повязку и не желая больше ничего видеть. На мгновение все мы словно застыли: мои руки закрывали королю глаза, герцог молча ждал возможности как-то оправдаться, а Маргарита откинулась на подушки и положила руку на округлившийся живот. Король, продолжая с силой прижимать мои ладони к своим закрытым глазам, громко и внятно повторил за мной:

— Не смотрите. Не надо смотреть.

А потом повернулся и пошел прочь, не прибавив более ни слова. Просто повернулся к нам спиной, покинул комнату и тихо прикрыл за собой дверь.

К обеду в тот вечер король не спустился. А королеве обед подали в ее покои. Дюжина ее фрейлин и я сели за стол, но половину блюд отправили обратно нетронутыми. Герцог Сомерсет обедал в большом зале во главе королевского стола. Он же сообщил притихшим придворным печальную весть об утрате всех наших земельных владений во Франции, за исключением крепости Кале и самого этого города. Он рассказал также о гибели Джона Талбота, графа Шрусбери, которому рыцарская доблесть и мужество не позволили находиться в стороне во время совершенно безнадежного сражения с врагом. Жители города Кастийона умоляли Талбота прийти и снять измучившую их французскую осаду, и он не смог остаться глухим к их просьбам. Однако этот благородный рыцарь свято соблюдал обет, данный французскому королю, освободившему его из плена: он обещал, что никогда более не поднимет оружия против французов, и на этот бой тоже выехал во главе своего войска, не надев доспехов, не имея ни меча, ни щита. Это было проявлением истинного рыцарства и истинного безрассудства. Акт, вполне достойный такого великого человека, как Талбот. Сначала какой-то лучник ранил стрелой его коня, и конь упал, придавив Талбота своим тяжелым телом и сделав его совершенно беспомощным, а потом вооруженный боевым топором воин изрубил несчастного рыцаря на куски. Настал конец нашим надеждам. Мы потеряли Гасконь во второй и почти наверняка в последний раз. Мы потеряли все, что было завоевано отцом нынешнего короля, и оказались жестоко унижены Францией, которая некогда была нашим вассалом.

И герцог Сомерсет, склонив голову перед огромным молчавшим залом, промолвил:

— Станем же молиться за спасение души Джона Талбота и его благородного сына, лорда Лисла. Они были поистине идеальными образцами истинных рыцарей. Они были лучшими из нас. И мы станем молиться за них, но помолимся и за нашего короля, за Англию и за святого Георгия.

Никто не крикнул. Никто не повторил даже слов молитвы. Люди лишь тихо откликались: «Аминь, аминь», придвигали свои скамьи к столу, садились и ели в полном молчании.

Король очень рано лег спать — так сообщили мне его прислужники, когда я пришла справиться о нем. Они отметили, что выглядел он чрезвычайно усталым и ни с кем из них не общался. Он вообще все время молчал. Я передала это королеве. Она, сильно побледнев и испуганно прикусив губу, точно маленькая девочка, посмотрела на меня и спросила:

— Как вы думаете, что мне теперь делать?

Но я лишь головой покачала. Я не знала, что ей теперь делать.

Утром королева встала с опухшими после бессонной ночи глазами. И снова послала меня в покои короля выяснить, как он себя чувствует. И снова его личный слуга доложил мне, что вчера король настолько устал, что до сих пор еще спит. Его пытались разбудить, говорили, что он пропустит утреннюю службу в церкви, однако он открыл глаза, кивнул и тут же снова уснул. Все были очень этим удивлены: король никогда не пропускал службу, и его снова попытались разбудить, но он даже не пошевелился. Я вернулась в покои королевы с новостью, что ее муж проспал все утро и до сих пор не проснулся.

Она кивнула и заявила, что будет завтракать в своих покоях. Герцог Сомерсет завтракал в большом зале вместе с придворными. Но разговоров особых никто не вел — все ждали известий из Франции. Ждали с ужасом.

А король проспал весь день.

— Он не болен? — обратилась я к его лакею. — Он ведь никогда так долго не спит!

— Он был чем-то потрясен, — заметил слуга. — Я это точно знаю. Потрясен до глубины души. Он пришел к себе белый, как саван, и без единого звука сразу лег в постель.

— Он ничего не сказал?

Мне стало стыдно, что я задаю такой вопрос.

— Ничего. Ни единого слова.

— Пошлите за мной, как только он проснется, — велела я. — Королеву очень тревожит его состояние.

Слуга кивнул, а я вернулась к Маргарите и сообщила ей, что король лег спать, никому ничего не сказав.

— Он ничего не сказал? — повторила она мой собственный вопрос.

— Ничего.

— Но он наверняка видел! — воскликнула она.

— Да, он все видел, — сокрушенно подтвердила я.

— Жакетта, как вы думаете, что он сделает?

Я покачала головой. Каждый час я подходила к дверям спальни Генриха и интересовалась, не проснулся ли он. И каждый раз его личный слуга с тревогой качал головой: «Нет, ваша милость, он все еще спит». На закате, когда в залах дворца уже начали зажигать свечи, готовясь к обеду, королева все-таки не выдержала и послала за Эдмундом Бофором.

— Я встречусь с ним у себя в гостиной, — решила она. — Пусть все видят, что мы не наедине. Но вы все же встаньте так, чтобы немного закрыть нас; нам нужно серьезно поговорить.

Бофор был чрезвычайно мрачен, однако по-прежнему очень хорош собой. Он опустился перед королевой на колени и стоял так до тех пор, пока она не позволила ему сесть. Я с несколько рассеянным выражением лица как бы застряла между этой парочкой и фрейлинами, стараясь хоть как-то отгородить их от любопытствующих взоров. Впрочем, подслушать, что они обсуждают, было бы довольно сложно, поскольку за звуками арфы их тихие голоса были почти не слышны.

Беседовали они недолго — обменялись всего несколькими, видимо, очень важными для них фразами, и королева поднялась. Все ее фрейлины тоже вскочили, и она, буквально скрипнув зубами от досады, впереди всех направилась в обеденный зал, где ее вставанием молча приветствовали остальные придворные. Но и в этот вечер кресло короля осталось пустым.