Я медленно брела обратно во дворец, держа в руках смятые мокрые ленты, и все размышляла, что могут значить эти три солнца над Англией. Приблизившись к покоям королевы, я услышала странный шум — какие-то крики, бряцанье оружия — и, подхватив подол своего длинного платья, поспешила туда. У дверей приемной Маргариты толпились люди в плащах, украшенных белой розой: люди герцога Йоркского. Двери были распахнуты, и возле них в нерешительности топталась личная охрана королевы, а сама королева сердито кричала на стражников по-французски. Фрейлины с визгом пытались укрыться в спальне Маргариты, а двое или трое членов королевского совета пробовали навести порядок и восстановить спокойствие. Оказалось, что гвардейцы Йорка захватили Эдмунда Бофора; когда я подошла, они как раз выводили его из покоев королевы. Когда его проводили мимо, он бросил на меня разъяренный взгляд, но я не успела ничего у него спросить и ничего сказать, поскольку его тут же потащили дальше. Королева бегом кинулась за ним следом, но я перехватила ее и крепко держала, пока она, обливаясь слезами, повторяла:

— Предатели! Это предательство!

— Что случилось? Что здесь происходит?

— Герцог Сомерсет обвинен в предательстве, — на ходу сообщил мне один из лордов, покидая спальню королевы. — Сейчас его отведут в Тауэр, а впоследствии подвергнут справедливому суду. Королеве, право же, не стоит так огорчаться.

— Предатели! — снова пронзительно выкрикнула Маргарита. — И ты предатель! Ты стоял рядом и смотрел, как этот дьявол Йорк со своими людьми его забирают!

По-прежнему крепко ее обнимая, я помогла ей вернуться в спальню. Она тут же упала ничком на постель, заливаясь слезами.

— Это все Ричард Йорк! — голосила она. — Это он настроил королевский совет против Эдмунда! Он хочет его уничтожить, он всегда был его врагом. А затем он постарается разделаться и со мной. И сам станет править королевством. Я все поняла, все!

Она чуть приподнялась и посмотрела на меня. Косы ее расплелись, волосы некрасивыми прядями падали на лицо, глаза покраснели от гнева и слез.

— Ты слышишь, Жакетта? Йорк — мой заклятый враг! Да, он мой враг, и я уничтожу его! Я освобожу Эдмунда из Тауэра, и мой сын будет сидеть на английском троне! И ни Ричард Йоркский, ни кто-либо еще меня не остановит!

Вестминстерский дворец, Лондон, весна 1454 года

Миновало Рождество. Ричард прибыл из Кале, но провел со мной в притихшем дворце лишь двенадцать дней праздников, а потом ему нужно было возвращаться обратно, так как в гарнизоне царили мятежные настроения и солдаты могли вот-вот взбунтоваться, поскольку перестали понимать, кто именно ими командует, да к тому же сильно опасались французов. Подчиняясь приказам Эдмунда Бофора, Ричард должен был удержать гарнизон во имя Англии, и при этом ему приходилось сопротивляться не только внешним, но и внутренним врагам. И вот мы снова прощались с ним на пристани, и снова я напоследок обнимала его, в отчаянии повторяя:

— Я поеду с тобой! Мы же не раз это обсуждали. Вот я возьму и прямо сейчас с тобой поеду.

— Любимая, ты же должна понимать: я ни за что не допущу, чтобы ты оказалась в осажденной крепости. В Кале теперь всякое может случиться, и лишь одному Богу известно, чем все это кончится.

— Когда же ты снова вернешься домой?

Он с каким-то покорным видом пожал плечами.

— Я вынужден осуществлять командование крепостью, пока меня от этого не освободят, а, судя по всему, ни король, ни Сомерсет не собираются этого делать. Если же власть захватит герцог Йоркский, то мне, наверное, придется удерживать Кале, сражаясь не только с французами, но и с ним, ведь я давал присягу Эдмунду Бофору и передать командование гарнизоном могу только лично ему. Так что я должен туда ехать. Но ты же знаешь, любимая: я непременно к тебе вернусь.

— Жаль, что мы не остались навсегда в Графтоне. Были бы сейчас простыми сквайрами и горя не знали, — жалобно промолвила я.

— Мне тоже хотелось бы навсегда там остаться, — согласился он. — Поцелуй детей и скажи, чтоб вели себя хорошо и не огорчали тебя. Скажи, что это их долг, и они должны исполнять его столь же исправно, как я исполняю свой.

— Лучше бы ты не был столь предан исполнению своего долга! — вырвалось у меня.

Он поцелуем закрыл мне рот и шепнул:

— А больше всего мне хотелось бы еще хоть одну ночь провести с тобой.

Затем, решительно меня отстранив, он взбежал по сходням на палубу.

Я продолжала стоять на причале, а когда он вновь появился у поручней, послала ему воздушный поцелуй и крикнула:

— Скорей возвращайся! Береги себя и скорей возвращайся!

— Я всегда к тебе возвращаюсь! — крикнул он в ответ. — И ты это знаешь. Я непременно скоро вернусь.

Уже и ночи стали совсем короткими, однако король не поправлялся. Алхимики, правда, обещали, что солнечный свет вернет его к жизни — словно он был зерном, лежащим в темной земле, — и каждое утро, подкатив кресло к восточному окну, поворачивали короля лицом к неяркому еще, сероватому и холодному солнцу ранней весны. Но и солнечный свет не мог разбудить Генриха.

А Эдмунд Бофор тем временем все сидел в Тауэре. Его поместили в те же покои, которые он обычно занимал, и пока что ни в чем не обвиняли. У герцога Йоркского хватило влияния убедить членов королевского совета арестовать Бофора, но убедить их в том, что его нужно судить как предателя, он не смог.

— Я хочу его навестить, — заявила королева.

— Ваша милость, не стоит возбуждать новые сплетни, — предупредила я. — Люди и так уже болтают о вас всякое. Иной раз эти слова и повторить невозможно.