Вдруг она посмотрела на меня, немного приподнявшись, потом села и сказала, будто о чем-то вспомнив:

— А король? Я полагаю, что уж он-то здоров и невредим? Это, кажется, и гонец подтвердил? Уж он-то наверняка в безопасности? И как это ему всегда удается? Впрочем, и слава Богу.

— Король легко ранен, — сообщила я. — Но он действительно в безопасности, и о нем заботится герцог Йоркский. Герцог намерен привезти его в Лондон со всеми подобающими его королевскому величеству почестями.

— Как же мне жить без моего Эдмунда? — шептала она, будто не слыша меня. — Кто теперь будет меня защищать? Кто будет охранять моего сына? Кто обеспечит безопасность короля? И что будет, если Генрих вздумает снова уснуть?

Я молча покачала головой, поскольку ничем не могла ее утешить. Я знала, что ей придется пережить великую боль утраты, заглушить ее в своей душе и утром, проснувшись, осознать, что именно ей отныне править этой страной. А потом она должна будет противостоять герцогу Йоркскому. Противостоять ему в одиночку, не имея поддержки того, кого она так любила. Ей придется стать для своего сына и матерью, и отцом. Ей придется стать для Англии и королем, и королевой. И никто, возможно, так никогда и не догадается, что сердце ее разбито вдребезги.

В течение нескольких дней она совершенно утратила схожесть с прежней Маргаритой Анжуйской. Более всего она напоминала призрак бывшей королевы. У нее пропал голос, она выглядела совершенно пришибленной, и я была вынуждена соврать фрейлинам, что в придачу к пережитому потрясению у нее сильно разболелось горло, есть подозрение на простуду, и поэтому королеве лучше лежать и отдыхать. Но когда Маргарита молча сидела в своей затемненной спальне, прижимая руку к сердцу, я видела, что она буквально задыхается от горя; она старалась сдерживать рвущиеся из груди рыдания, она вообще не решалась издавать какие бы то ни было звуки, потому что иначе сорвалась бы на пронзительный, нечеловеческий крик.

А в Лондоне тем временем разыгрывался чудовищный спектакль. Король, забыв, кто он такой, забыв о своем высочайшем положении и об оказанном ему Богом доверии, действительно отправился в собор Святого Павла, но короновал его там не архиепископ, а Ричард Йоркский. Именно он во время этой издевательской церемонии возложил корону на голову Генриха. И для тех сотен людей, что набились в собор, и для тех тысяч, что толпились на улицах или просто слышали об этой церемонии, это означало только одно: два члена королевской семьи договорились между собой, и один просто надел корону на голову другому, как если бы оба они были совершенно равны и могли выбирать, кто кому подчинится.

Когда я сообщила об этом Маргарите, по-прежнему сидевшей в полутемной спальне, она неуверенно поднялась на ноги, словно совсем разучилась ходить, и хриплым, слабым голосом промолвила:

— Я должна пойти к королю. Иначе он отдаст все, что мы имеем. Он, наверное, снова утратил разум, а теперь готов утратить и корону, и наследство собственного сына.

— Не торопитесь, — возразила я. — Поздно отменять эту коронацию, она уже свершилась. Давайте подождем и посмотрим, что можно сделать. А за это время вам нужно выйти отсюда, хорошенько поесть и посоветоваться с верными вам людьми.

Маргарита кивнула. Она понимала, что должна возглавить партию короля — только теперь это придется сделать в одиночку.

— Как же я смогу что-то предпринять… без него? — беспомощно прошептала она, глядя мне в глаза.

Я стиснула ее пальцы: они были как лед.

— Сможете, Маргарет. Вы все сможете.

С одним торговцем шерстью, которому я доверяла и прежде, я послала срочное письмо Ричарду, оповестив мужа, что Йорки снова заняли главенствующую позицию в стране, а значит, надо быть готовым к тому, что они попытаются прибрать к рукам и Кале. Я написала также, что король, по сути дела, в плену у Ричарда Йоркского. Но, признавшись мужу в конце, что я по-прежнему люблю его и очень по нему скучаю, я не стала молить его немедленно приехать домой, поскольку не была уверена, что в столь неспокойные времена ему здесь не будет грозить опасность. Мне уже было почти ясно, что и королевский двор, и вся страна, и даже наши семьи могут быть расколоты и, сами того не ведая, перейдут от ссоры между двумя кузенами к войне между ними — «войне кузенов», как ее назвали впоследствии. [61]

Герцог Ричард Йорк действовал быстро, как, собственно, я и предполагала. Он предложил дворцовым чиновникам, чтобы королева встретилась со своим супругом в замке Хартфорд, примерно в дне пути на север от Лондона. Когда камергер доложил ей об этом, она резко обернулась и набросилась на него:

— Да он же хочет меня арестовать!

Он даже отшатнулся, опасаясь ее гнева.

— Нет, ваша милость. Он просто желает предоставить вам и нашему королю возможность отдохнуть, пока в Лондоне вновь не заработает парламент.

— А почему мы не можем остаться здесь?

Камергер бросил на меня отчаянный взгляд, но я лишь удивленно подняла брови: я вовсе не собиралась ему помогать, ведь прекрасно понимала, зачем они хотят сослать Маргариту и Генриха в тот замок, где король провел свое детство. Я знала, что Хартфорд окружен мощными стенами, рвом с водой и непробиваемыми воротами — словом, настоящая тюрьма. Если герцог Йорк намерен попросту где-то запереть короля, королеву и юного принца, чтобы они пока не мешали ему, то вряд ли существует место лучше этого.