— Какая-то лихорадка, — беспомощно ответила я, — но я не знаю, что это за болезнь. Ты побудь с ним пока, а мне нужно найти кое-какие травы.

— Давай я оботру его губкой? — предложил Ричард. — Может, мне удастся хоть немного сбить жар.

Кивнув, я бросилась в кладовую. Там я всыпала в горшок сушеного тысячелистника и горсть сушеной заболони, пучок которой был подвешен к потолочной балке. Затем быстро вскипятила воду и заварила травы кипятком. Я постоянно спотыкалась, все время что-то роняла, и движения у меня были какие-то нелепые, суетливые, а в ушах постоянно звучала та музыка, словно напоминая, что времени у меня в обрез, что Мелюзина уже плачет по усопшему, что этот горячий отвар, пахнущий летними травами, не поможет. Единственное, что теперь могло пригодиться, это розмарин.

Но я все же налила в чашку травяной чай и бегом вернулась в спальню. По пути я постучала в дверь моей фрейлины и окликнула ее:

— Анна, вставай, Льюис заболел.

И я услышала, как она там завозилась.

Ричард тем временем уже успел немного оживить огонь в камине и зажег еще несколько свечей, но прикроватные занавеси опустил, чтобы свет не тревожил Льюиса, лежавшего на нашей постели. Голова мальчика была повернута набок, и я видела, как быстро поднимается и опускается его худенькая грудь в такт лихорадочному дыханию. Я поставила кружку с чаем и кувшин с отваром тысячелистника на столик и подошла к сыну.

— Льюис, ты слышишь меня? — прошептала я.

Его веки затрепетали, он открыл глаза, посмотрел на меня и совершенно внятно произнес:

— Я хочу нырнуть в воду.

— Нет, не надо, останься лучше со мной!

Я и сама не понимала, что говорю. Я села рядом и немного приподняла его. Он положил голову мне на плечо, и Ричард тут же сунул мне в руку чашку с травяным чаем.

— Сделай хотя бы глоточек, детка, — нежно попросила я. — Ну давай. Хотя бы крошечный глоточек.

Льюис отвернулся и повторил:

— Я хочу нырнуть в воду.

Муж с отчаянием посмотрел на меня.

— О чем это он?

— Это у него от жара, ему, видать, прохладная вода мерещится, — попыталась я успокоить мужа. — Ничего удивительного.

Но я-то знала, что это значит, и мне стало страшно.

Льюис улыбнулся, веки его опять затрепетали, и он, открыв глаза, с улыбкой посмотрел на отца и сказал:

— Ты не бойся, папа, я хорошо плаваю. И уплыву далеко-далеко…

Он отвернулся, коротко и глубоко вздохнул, словно и впрямь готовясь нырнуть в глубокую холодную реку, а потом задрожал всем телом, будто от удовольствия, и затих. И мне стало ясно: мой сын ушел от меня навсегда.

— Открой окно, — велела я Ричарду.

Не проронив ни слова, он подошел к окну и отворил его, выпуская эту маленькую душу на волю. Затем приблизился к сыну и перекрестил ему лоб. Льюис был еще теплый; он медленно остывал, и мне казалось, что он и впрямь с удовольствием купается в тех чудесных водах, что привиделись ему перед смертью.

В дверь тихонько постучалась Анна. Она осторожно заглянула внутрь и увидела, что я бережно укладываю Льюиса на постель.

— Он ушел, — сообщила я ей. — Льюис покинул нас.

И, почти теряя сознание, не понимая, что делаю, я шагнула к Ричарду и упала ему на грудь; а он обнял меня, прижал к себе и тихо промолвил:

— Благослови его, Господь, нашего мальчика.

— Аминь, — отозвалась я. — Ах, Ричард, но я действительно ничего не могла сделать. Ничем не могла ему помочь!

— Знаю, — ответил он.

Некоторое время в спальне царила мертвая тишина. Нарушила ее Анна.

— Я, пожалуй, схожу и посмотрю, как там остальные дети, — предложила она. — А потом приглашу миссис Уэстбери — пусть придет и обмоет его.

— Нет, я сама его обмою, — тут же возразила я. — И сама его одену. Не хочу, чтобы кто-то другой прикасался к моему сыну. И я сама положу его в…

Но произнести слово «гроб» я так и не смогла.

— А я помогу тебе, — поддержал меня Ричард. — Мы похороним его на церковном дворе и всегда будем знать, что он просто уплыл по реке; когда-нибудь мы тоже нырнем в эту реку и встретим его — на том берегу.

И мы погребли нашего сына на церковном дворе рядом с могилой его деда. Ричард заказал большое каменное надгробие, на котором вполне хватило бы места и для наших имен. Больше никто из детей не заболел, страшная лихорадка пощадила всех, и даже новорожденная Марта по-прежнему была крепкой и здоровой. Целую неделю после похорон Льюиса я глаз не спускала с детей, и душа моя была полна страха, но никто из них даже не чихнул.

Я думала, что Льюис будет мне сниться каждую ночь, однако, как ни странно, спала я крепко, и мне совсем ничего не снилось. Но однажды, где-то через месяц после его смерти, мне приснилась река, глубокая холодная река, вся в желтых кувшинках, и дно у нее словно было выложено золотыми и бронзовыми плитами, а на заросших зеленым тростником берегах цвели золотистые калужницы. И за рекой, на том берегу, я увидела моего мальчика, моего Льюиса; только что искупавшись, он натягивал свою льняную рубашечку и штаны; он улыбался мне и махал рукой, и жестами показывал, что сейчас еще немного пробежит вперед, просто немного пробежит вперед и все. Я хорошо помню, что и во сне мне очень хотелось удержать его, но я тоже махнула рукой и крикнула: «Беги, беги, мы с тобой увидимся позже, уже скоро, уже этим утром…»