Мы прибыли домой в разгаре лета, когда уже поспевал урожай и телята были отлучены от коров. В амбаре стройными рядами, точно солдаты, были сложены яблоки, и одной из обязанностей Льюиса, которому теперь уже исполнилось двенадцать, было каждый день с утра приносить в корзинке восемь яблок для детей — в качестве послеобеденного десерта. Я неважно чувствовала себя во время этой беременности, и, когда вечера стали прохладными и тихими, с удовольствием сидела у камина в нашей маленькой гостиной и слушала, как Луиза, кузина Ричарда, которая была гувернанткой у наших старших детей и нянчила малышей, заставляет читать их вслух семейную Библию. Восьмилетний Энтони питал особую страсть к чтению; он часто приходил ко мне, рассматривал картинки в книгах на латыни и на старофранцузском, которые достались мне от первого мужа, и с азартом, точно головоломку, пытался прочесть и понять слова с особенно сложной транскрипцией. Я считала, что этой осенью Энтони и его братьям и сестрам уже недостаточно будет занятий с нашим приходским священником, и мне следует подыскать им настоящего наставника, ученого. Особенно важно это было для Льюиса, который непременно должен был хорошо читать и писать на латыни и на греческом, поскольку собирался поступать в Королевский колледж. [51]

Рожать мне предстояло в середине августа; опять пришлось вытаскивать фамильную колыбель, полировать ее, тщательно готовить запас пеленок и простынок. А потом я отправилась в родильные покои, в свое привычное «заключение». Моя дочка появилась на свет легко, ранним утром, и я назвала ее Марта. Ей было всего несколько недель от роду, когда Ричард отнес ее в ту же маленькую часовню, где нас с ним венчали, и там ее крестили. А вскоре и я смогла посетить церковь и снова взялась за привычные хлопоты.

Именно о ней, о своей новорожденной дочке, думала я, когда однажды ночью вскочила с постели так стремительно, словно кто-то вдруг окликнул меня по имени.

— Что случилось? — спросила я, уставившись в темноту.

Услышав мой голос, Ричард сел в постели, ничего не соображая спросонок.

— Дорогая, ты что?

— Кто-то меня окликнул, позвал по имени! Что-то стряслось. Схожу посмотрю…

— Тебе просто приснился дурной сон.

Наш милый старый дом был темен и молчалив, лишь порой похрустывали балки под грузом старых бревенчатых стен. Ричард вылез из постели и зажег свечку от почти совсем погасшего огня в камине; затем он зажег еще и большую свечу и внимательно посмотрел на меня.

— Жакетта, ты же бледна, как смерть!

— Мне показалось, что кто-то разбудил меня.

— Ладно, я сам пройдусь по дому, проверю.

Он быстро натянул башмаки и вытащил из-под кровати меч.

— А я, пожалуй, все-таки загляну в детскую, — решила я.

Он зажег для меня еще одну свечу, и мы оба вышли в темную галерею, тянувшуюся над залом. И тут я снова услышала это. Пела Мелюзина; ее сильный и нежный голос, такой высокий и чистый, казался голосом самих звезд, движущихся во Вселенной по своим орбитам. Я положила руку Ричарду на плечо с вопросом:

— Ты слышишь?

— Нет, а что я должен слышать?

— Музыку. Ее пение. — Мне не хотелось произносить имя Мелюзины. — Я явственно его слышу.

Теперь музыка зазвучала еще громче, и я просто поверить не могла, что Ричард так глух. Казалось, звенят серебряные церковные колокола, и им вторит самый прекрасный хор на свете.

— …да и кто бы стал играть или петь среди ночи? — донеслись до меня слова Ричарда, но я уже не обращала на него внимания.

Я бегом бросилась по коридору к детской, однако в дверях вдруг остановилась: мне отчего-то стало страшно войти туда. Но я заставила себя — тихонько отворила дверь и переступила порог. Марта, моя новорожденная дочка, спокойно спала в своей колыбельке, и нянька ее тоже спала на раскладной кровати, придвинутой поближе к камину. Я приложила руку к розовой щечке малышки. Она разогрелась во сне, точно маленькая птичка в своем уютном и безопасном гнездышке, но жара у нее не было, и дышала она медленно и ровно. Рядом с Мартой в кроватке с высокими стенками спал наш Дикон, лежа на животе и уткнувшись носом в подушку. Я осторожно и нежно перевернула его на спинку. Длинные ресницы полукружьями лежали на его пухлых щеках; рот был розовый, точно бутон цветка. Он слегка повозился после моего вмешательства, но так и не проснулся.

А музыка становилась все громче.

Затем я повернулась к следующей кроватке. Пятилетний Джон раскинулся во сне, словно ему было слишком жарко; простыни и одеяла он сбил в сторону, и я сразу же испугалась: уж не болен ли? Но и у него лоб был прохладный. Рядом спокойно спала Жакетта — даже во сне она оставалась все той же на редкость спокойной и аккуратной шестилетней девочкой. А вот Мэри заворочалась — видимо, ее потревожил свет моей свечи, — но не проснулась. Рядом с Мэри и Жакеттой крепко спала на раскладной кроватке их одиннадцатилетняя сестра Анна.

Проснулся лишь восьмилетний Энтони; он сел в своей кровати и спросил:

— Что случилось, мама?

— Ничего, ничего, — успокоила я его. — Спи спокойно.

— Но я слышал какое-то пение, — сообщил он.

— Ну что ты, кто может петь у нас в доме ночью? Никакого пения нет, — твердо сказала я. — Ложись. Закрой глазки и спи.

— Ага, только Льюис ужасно горячий, — сонным голосом пробормотал он, улегся и действительно тут же закрыл глаза.

Тогда я зашла с другой стороны кровати — мальчики спали вместе, — и оказалось, что Энтони прав: мой милый Льюис прямо-таки горел в жару. На щеках у него пылал лихорадочный румянец. Казалось, даже постель раскалилась от температуры. Я смотрела на Льюиса, слушала настойчивую музыку в ушах и понимала: он умирает, умирает мой старший, двенадцатилетний сын!

Дверь у меня за спиной тихо приоткрылась, и Ричард прошептал:

— В доме все спокойно. Ну что, дети здоровы?

— Льюис… — только и смогла вымолвить я и, наклонившись, немного приподняла своего мальчика.

Он бессильно обвис у меня на руках, и на мгновение мне показалось, что я держу уже мертвое тело. Ричард подхватил сына на руки и пошел с ним из детской в нашу спальню. Там он осторожно положил мальчика на постель и повернулся ко мне:

— Что же это такое? Что с ним вдруг случилось? Он весь день чувствовал себя хорошо.