— В общем, сказал, чтобы я наказание принял. От светских властей. Суд, все дела.

— Так.

— Я, Саша, отцу Феофану не стал говорить, что у нас без суда обошлось. Человек в монашестве пятьдесят два года. Еще при советской власти постригся. У него в представлении всё, как раньше было. Насчет судов там и прочая. Понимаешь?

— Допустим.

— Насчет того, что вдове с жильем помог, отец Феофан одобрил. И что я вдову с парнишкой решил по жизни не бросать, помогать им.

Тут бы и разобраться с главным. Хороший шанс. Лучше не бывает, чем самый первый. Встать, пройтись свободно, смерив жестким взглядом: сиди пока, слушай, — как в гостиной у бедолаги Рудольфовича, на котором правильную хватку тренировал, перед которым в шкурку альфы рядился. Встать, сказать: «Ты больше туда не лезь, Антон. Тебя русским языком просили: иди, ничего не надо. В другом месте совесть свою ублажай. Анна — моя женщина. Теперь я с ней. Больше не лезь». Встать бы и сказать. Но не встал. Не всталось ему.

— Главное — покой в душе обрести, Саша. Так?

— Точно.

— Вот за него и выпьем.

И вот ведь какая засада. Бета — не какая-нибудь там лямбда, сигма завалящая или омега. В отличие от этих, каждая бета всенепременно, хотя бы раз в жизни, имеет шанс стать альфой. А бывает, что и каждый понедельник шанс такой выпадает. Всего-то и нужно — на голову подрасти. По крайней мере, попробовать. С омегами все проще. Омегам — чем альфа, стало быть, самцовей, тем милей. Лишь бы здоровья на всех хватало. Природа, ничего не попишешь. А бетам сердешным горизонты открываются всякие, перспективы. Они — вот же в чем самая гадкая гадская гадость, они каждый раз выбирать должны: стелимся или попробуем, стелимся или пробуем… Не могут не выбирать. Но и выбрать не могут.

Дышится, пожалуй, полегче. Бета-зависимость ослабла. Но свободы зубастой, настырной — в организме не ощущается. Нет чувства «как хочу, так и будет», которое вело в самом начале — в тот недолгий период после армии, прожитый на свой страх и риск, без Антона Литвинова. Нет свободы, закончилась. Все тот же обрюзгший средней паршивости мужик. Всюду второй и опоздавший.

Зря, наверное, остался.

— Понимаешь, Сань. Вины-то за мной никакой.

— Опять двадцать пять, — ввернул Топилин, но Антон его не слушал.

— А ведь все равно гложет. Душит. Даже мысли дурные в голову лезут: может, лучше было бы на зону? Я и на зону уже съездил. Да. Которая под Петровкой. Батя договорился там. Я им благотворительность возил.

— Благотворительность?

— Возил. Но на самом деле посмотреть ездил.

— Чего лишился?

— А ты, Саш, не подначивай… Посмотреть ездил, что да как. Просто посмотреть.

— Посмотрел?

Антон кивнул угрюмо.

— Сами пусть в дерьме своем бултыхаются. Половину всего, что я привез… Саша, я еще уехать не успел… тут же смотрящему оттаранили. Понял? Вот так вот. Взыскание от светских властей.

— В общем, не подошло тебе?

— Ни хрена не подошло, корешок.

Разнервничался, принялся разливать виски по стаканам.

— Приходишь к венерологу, а там потаскуха, — сказал Топилин, хлопнув Антона по плечу. — Да, корешок?

Тот лишь поморщился: завязывай умничать, не темни.

Тамара была отправлена домой с указанием наклеить на дверь офисного корпуса объявление, которое Антон набрал и распечатал собственноручно: «Все ушли на фронт. Не беспокоить».

— Это если охранник с проходной припрется.

Откровенного разговора, к которому призывал Литвинов, так и не состоялось. Стараясь не отставать от Антона, Топилин, как обычно, перебрал и вскоре, придавленный алкоголем, погрузился в тупую апатию. Антона, впрочем, это не смущало. Сам он говорил без умолку, посматривая на Топилина, как переговорщик, который только что прочитал записку, извещающую о том, что его условия приняты, — но придется соблюсти этикет. Приунывшему корешку наливал теперь понемногу. Его же стакан пустел и наполнялся с прежней скоростью.

Придвинулся совсем близко, Топилин ощущал его дыхание на своей щеке.

— Я тебя, Саша, очень понимаю. Очень, — шептал Антон. — Анна редчайшая женщина. Я от чистого сердца. Вот те крест. Удивительная. Вот сколько у меня баб было — и ничего похожего. Красивей, да, были. Но вот любую вспомнишь — рядом с ней — тьфу, как подделка дешевая. Да. Как такой осталась в своем гадюшнике, не понимаю…

Разлил, выпили.

— Сейчас отказывается на новую квартиру переезжать, — он прожевал орешек, одновременно оценивая реакцию Топилина. — Знал об этом, нет? Отказывается. Там, у себя живет, в коммуналке. Ну, ничего… Даже телефон сменила. Ничего, и с этим справимся… Правильно? Ну, взбрыкнула женщина. Мало ли. Пройдет. Пройдет, ничего. Я сейчас с сыном ее налаживаю. Врать не буду, получается не ахти. Но ничего. Как говорится, велика беда начало. Потихоньку, полегоньку.

О том, что настала глубокая ночь, напоминал рев двигателей, проносившихся иногда за стеной: любителей погонять по пустым улицам в Любореченске хватало. Свет падал из коридора в распахнутую дверь. Вода в бассейне ходила темными волнами, сонно помешивая пропахший хлоркой полумрак. Голый и отчаянно пьяный Топилин стоял на краю бассейна, любовался переливами — то на потолке и колоннах, то на воде — и представлял, как прыгнет с бортика, взметнет фонтаны брызг.

— Не могу свет включить, — сказал Антон, возвращаясь. — Прикинь, забыл, где выключатель.