— Так про что я?

— Про бабло, про что.

— Да. Тебе лучше с нуля начать, да? Сейчас. Когда у тебя серьезные отношения. А у нее взрослый ребенок. А там, Бог даст, свои пойдут. А?

Все-таки правильно сделал, что пришел. Где-то в глубине, в самом темном закутке души, притаилось последнее сомнение. То самое, которое так красочно и подробно, ночь напролет пересказывает ему Антон. Нужно ли отматывать до нуля… не лучше ли воспользоваться ситуацией, если уж поворачивается подходящей стороной.

— Что бы ты тут ни плел, а я тебе нужен, Саня. Как в самом начале. Даже больше теперь. Согласись.

Сомнение испарилось, как плевок на раскаленной буржуйке. Только с нуля, Саша. Только заново.

— А мне, дорогой мой корешок… прямо тебе скажу… ты мне тоже очень нужен. Я тебе обещал как на духу, вот слушай. У Ани, конечно, капризы. Пройдут. Но пока они пройдут… И этот Владик ее. Упертый, — шезлонг под Антоном жалобно пискнул. — Нет, я не то чтобы наседаю. Не особо. Но она, Саня, сама неправа. Всё обговорено же было. А она берет и все рушит. И что мне тогда? Всем только лучше будет, Саш. Ты при деньгах, устраиваешь себе новую жизнь. На здоровье. И у меня все как надо, все по-божески. Даже если она от меня… лично, — он дважды ткнул себя куда-то в ребра, — ничего принять не захочет… Понимаешь, все равно же, если ты со мной останешься, это ж тоже не просто так. А? Это же тоже чего-то стоит. Правильно?

Скорей всего, Антон по-своему понимал молчание Топилина.

А притихший Топилин представлял, как могла бы выглядеть жизнь, в которой Антон Литвинов обрел наконец душевный покой.

Вот Александр и Анна Топилины просыпаются в семейной спальне. Напротив окно, раззолоченное полуденным светом. На полу по обе стороны от кровати цветными пушистыми горками свалены халаты. На тумбочках фужеры из-под «Маргариты». Нет, лучше бокалы из-под вина. Конечно. Донышки испачканы присохшими остатками, похожи на красные бессонные зрачки. Дверь открывается, и входит Антон. А следом за ним какие-то люди в синих комбинезонах. Нет, лучше в белых. В кипенно-белых комбинезонах с нагрудным кармашком, на который нашит обновленный логотип фирмы «Плита». Нет, «Альфа-Плита».

— Мы на секунду. Не помешаем, — бросает Антон и, указывая на потолок одному из пришедших с ним людей, говорит вполголоса: — Вот. Подшпаклевать. Там, где трещина. Обои сменить. И шторы подберите построже.

Человек бодро кивает, шуршит карандашом в блокноте.

— Будет лучше, вот увидишь.

Следующий эпизод: обветшалый частный дворик, заваленный расчлененными ржавеющими велосипедами, узлами безвестных механизмов, граблями и лопатами. Беседка из побуревших растрескавшихся реек. В беседке стол, накрытый клеенкой, на которой кое-где просматриваются еще васильки и маки. За столом сам Топилин, подле него Влад с томиком Пастернака… Да ну нет, какого Пастернака — с Томиком Рубцова… «В горнице моей светло, это от ночной звезды». И никакого капюшона. Анна с глазастым младенцем на руках и ее растерянные, но изо всех сил улыбчивые родители. Чайник, накрытый войлочной бабой. Или самовар? Самовар лучше — и чтобы из краника капало в специально подставленную, треснувшую в позапрошлом годе, чашку. Четко так капает, с полновесным бульком. Когда чашка наполняется, кто-нибудь переливает набравшуюся воду обратно в самовар. Калитка отворяется, и входят родители Сергея. Входят и останавливаются, перетаптываются с ноги на ногу.

— А вот и мы! — слышится из-за их спин голос Антона. — Принимайте, хозяева, гостей!

— Э! Санечек! Хорош отъезжать! — Антон тряс его за плечи. — Давай очухивайся. Я в сауну. Идешь? Давай, подтягивайся. До скорой встречи.

Но живым я его больше не видел.

Я проснулся от противного зудящего звука, влетавшего в открытую дверь. Или оттого, что замерз — и дрожал тяжело, как железный советский будильник. Или от совокупности всего противного и тяжелого, что обыкновенно окружает и наполняет похмельного мужчину средних лет, ночевавшего в пластмассовом шезлонге перед заводским бассейном, облепленного сырой простыней и несколько часов не ходившего по нужде. Добежал до душевой кабинки, отлил. Подошел к лавке, по которой растянулись блюдца с закусками. Глотнул «Бурбона» из горла.

— Полегчает. Жди, не умничай, — велел я себе и принялся напяливать одежду.

Всё было сырое, и пахло хлоркой.

Трезвонил — настойчиво, но с почтительными паузами — охранник, пришедший на смену. Очевидно, был предупрежден своим предшественником, отосланным домой, о неординарной ситуации на объекте: до сих пор начальство не устраивало ночных кутежей, да еще без охраны. Я несколько раз позвал Антона, морщась от бабахающего из-под потолка эха, и, все еще дрожа, отправился на проходную впустить охранника.

Вернувшись, заглянул в натопленную сауну. Пусто. Одежда Антона осталась сложенной на краешке лавки. Значит, не ушел. Снова звал его. Кричал, что собираюсь уходить. Попробовал вспомнить номер мобильного. Тут же десятки голосов в голове принялись выкрикивать числа, как будто я заглянул в комнату, в которой проходил чемпионат по лото. «А зачем я его ищу?» — удивился я. Даже сел от удивленья. Или оттого, что меня с самого пробуждения покачивало. Или просто захотелось присесть на дорожку.

— Вот и все, корешок! — крикнул я.

Разжевал ломтик лимона, надеясь хоть немного освежить рот.

За пиджаком пришлось идти в кабинет Антона, по переходной галерее, через вестибюль с новогодними гирляндами, мимо бывшего своего кабинета, через общую приемную с искусственной елкой.

Если выходить через проходную, придется идти мимо охранника. Идти мимо охранника не хотелось. Магнитный ключ от пожарного входа валялся у Томы на столе, поверх черновых смет. Спустился по дальней лестнице, прошел на площадку.

Антон лежал на левом боку, подвернув под себя руку и прижавшись лопатками к стене. Рот полуоткрыт. Вторая рука закинута за голову. Простыня, которую он связал узлом на плече, сбилась комом. Над углом правой брови, ближе к виску, темнела красная точка. Крови вытекло совсем немного.