Мальчишки как раз встали из-за плетня, когда мимо брёл Приймак и думу сладкую про новую власть думал. Лишь теперь он вспомнил о своём картузе-блине, прикрыл им лысину.

— Чего глаза вытаращили, чертяки? — Приймак скороговоркой выругался, узнав Гришу и Митьку, стоящих за плетнём. — Вас где ни посеешь, там и уродит… Что вы здесь делаете, банда?

— Смотрим… Как памятник…

— И вам, сморчкам, стало жаль?..

Мальчишки, как по команде, произнесли вместе:

— А вам разве нет?

На его жилистой шее заходил кадык, словно Приймак держал в горле яблоко и хотел его проглотить нежеваным, а оно не глоталось. Так и не ответил мальчишкам, прищурил глаз и степенно, важно пошёл домой. Мальчишки лишь услышали знакомое, обычное:

— Так, так, так…

Гриша и Митька медленно подошли к клумбе. Недавно такие красивые и свежие цветы были сломаны и растоптаны грубыми солдатскими сапогами. Здесь же валялся памятник.

— Неужели вот так и будет лежать?

— Будет лежать…

— Может, спрятать?

— Спря-тать?

— А что? Придут наши — поставим снова!

Митька нахмурился: досадовал на себя — вишь, дружок додумался, а он…

— А сколько пудов в нём?

— Вдвоём не поднимем, — вздохнул Гриша. — Давай позовём кого-нибудь…

— Тут подвода нужна, — сказал Митька.

— Подвода у нас есть.

— Но ведь придётся везти мимо окон Приймака…

Понурились мальчишки… Действительно, перед самыми окнами. Без шума здесь не обойтись, колёса тарахтеть будут. А Приймак хотя и одним глазом смотрит, но глаз у него как у ястреба.

Только ведь безвыходных положений нет. Значит, надо что-то придумать…

Гриша мастерил дудочку маленькому Петьке, когда из леса послышалась стрельба. Гриша отложил дудочку, прислушался. Сухо трещали выстрелы из винтовок, и будто бы дважды или трижды глухо ухнули гранаты. За войну не впервые такое слышали таранивцы. Но всегда тревожились. Потому что знали: не в тире та стрельба, а по живым мишеням… Казалось, и недалеко, где-то на опушке.

— Что это? — забеспокоилась мать. Хотя она обращалась ко всем, Гриша понимал — его спрашивает. Потому что он в хате хозяин, мужчина.

— Стреляют.

Мать так посмотрела на сына, словно сказала: «Сама слышу, что стреляют. А кто стреляет, в кого стреляют?..»

— Вот здорово! — не удержался Гриша, словно ему были известны все подробности лесного боя.

— Ты будто что-то знаешь.

— Может, и знаю.

Баба Оришка, вроде бы и не очень прислушивающаяся к разговору, пожевала губами и не то спросила, не то подтвердила:

— Что, уже щиплют?

А Гриша усмехнулся на те незамысловатые слова: «уже щиплют». Кто кого шиплет — разве ж трудно догадаться?

Легли спать в тревоге. Спал или не спал Гриша, как вдруг услышал: стучатся в окно.

— Марина, слышишь? — отозвалась, охая, баба Оришка.

— Кто? — прижалась лицом к стеклу мать. И через минутку: — Сейчас, сейчас… — Побежала в сени. — Входите…

В сенях кто-то застонал. Мать возвратилась в хату не одна. В темноте зашелестела соломой, наверное, расстелила снопы.

— Вот здесь пока что положите, — прошептала.

Антон Яремченко (Гриша по голосу его сразу узнал) тоже шёпотом:

— В хате все свои?

— Свои, свои.

— Помнишь наш разговор, Марина?

Почему-то вздохнула мать, ответила, помолчав:

— Помню.

— Ну вот такое время настало. Помощь нужна твоя… Некоторых зацепило. Те, что на ногах, пошли. А этого подводой надо.

Чиркнул зажигалкой, прикурил цигарку.

— Сейчас я окна завешу. У нас ведь теперь «дорогой соседушка»…

Марина засветила каганец. Гриша немного приоткрыл глаза, чтобы увидеть, что делается в их хате. На земляном полу, на соломе, лежал какой-то мужчина с забинтованной головой и тихо стонал. На лавке сидел в задумчивости незнакомый дядько с русой бородой. И когда тот заговорил голосом Яремченко, Гриша чуть не вскрикнул.

— Кто-то в сельсовет перебрался? — равнодушно спросил Антон Степанович.

— Кто же ещё, как не тактакало Приймак…

— Приймак? — Яремченко подхватился с лавки, та даже заскрипела.