— Крадёт! — признался Гриша.

— Не украдёшь — не выживешь. Раньше, бывало, грехом считали — в колхозе украсть. А теперь можно, потому что оно не моё, не твоё, а чёртово. Герман всё равно вывезет в свой хватерлянд… А ну, выбирай, хлопчик, куколь из ржи… Чтоб ты всю жизнь, кроме куколя, ничего не видел! Чтоб тебе коржи пекли из куколя, и кофе варили из куколя, и какао — из куколя!

— Кому это, бабуся?

— Кому же, как не фюлеру проклятому! Ах, чтоб тебе, шелудивому да вонючему!..

Дед терпеливо ждёт, пока старуха выговорится до конца, не перебивает, лишь покашливает в кулак. Разве что кинет своё любимое:

— Оно, доложу я вам… того, конечно…

— «Доложу я вам, доложу я вам», — передразнивает старуха деда. — Замолол!

— Да кто тебе, того… — И к Грише: — Моя баба яжыком шило побреет…

Понравились старухе дедовы слова, улыбнулась даже.

— Мне б того фюлера увидеть — глаза бы ему выцарапала!

— Герой, — кинул старый.

— Молчал бы уже… Если бы не годы мои преклонна:

Старуха умолкла. Тогда разговорился дед:

— И ты был на рашправе?.. Таких людей в рашход пуштить!.. Как маков щвет были. Олю, я её ещё вот такой жнал, на руках нянчил, на именинах гулял ш бабой. Мать её, шердешная, не вштала. Как упала вожле того фашишта, так больше и не поднялашь. Не убило её. Когда хоронили, догляделишь — ни единой щарапинки на ней. От ражрыва шердща… А Пётр Шидорович что жа человек!.. Таких людей редко и жемля родит. А тот подонок Приймаков хотел, чтобы я ужнал учителя!.. Не дождешыня, крутоголовый, не дождешыня, предатель!.. — Дед помолчал, собираясь с мыслями. — Так вот, пришёл я ш рашправы домой и говорю бабе: «Шогнут наш гитлеряки, ой шогнут, доложу я вам». Ражошлашь моя баба: «А чтоб их в три погибели гнуло. Может, таких, как ты, вытряхнутых мешков, и шогнут. Ох и пошевелил ты, штарый, умом, как подохший телёнок хвоштом…» Такое нешла. Но я шкажу: шила, доложу я вам, ешть шила… — опять помолчал дед. — Ну, погыркалишь мы ш бабой, или шкажать проще, побешедовали.

— О, видишь, — присоединилась к разговору баба Зубатая. — По-гыр-ка-лись, — растянула она ото слово по складам. — Ты ещё не знаешь, как гыр-каются. Синяки месяц носят — вот то гыркаются…

Дед спокойно подождал, пока старуха утихомирится, и снова продолжал:

— На днях жовет меня шошедка, даёт лишто-чек. Читай, говорит. Читаю. А в том лишточке и напишано — ждите, люди жыновей швоих, готовьте водку и жакушку, вареное и жареное, потому что шкоро вернемшя…

Улыбнулся Гриша — о водке и закуске там не было, да пусть…

— Так вот я говорю. Выходит, что шила наша, доложу я вам, где-то там раштет, — дед показал скрюченным и прокуренным пальцем за леса, — множитьшя наша шила. Может, шкоро и покажетшя. Говорили: у наш ничего нет. А вон и шомолеты ш кратными жвеждами появилишь. Так, может, и не шогнут наш гитлеряки… А? Жаль, гажеток наших теперь нет, а то бы прочитал деду глупому, раштолковал бы, что к чему.

Дед обращался к нему за советом, говорил с ним как с равным. Вот бы Митька услышал этот разговор!..

— Точно, не согнут! — степенно согласился Гриша. — Московское радио передавало, сколько фашистских дивизий уже перемололи наши…

Дед с недоверием поднял кустистые брови. Борода его зашевелилась, седой волос на голове взъерошился.

— Мошковшское, говоришь?.. А они же, поганшы, толкуют — Мошква будто уже их, германшская… Фюлер шобираетшя давать парад в Мошкве…

— Ерешут, — уверенно доказывал деду.

Дед закашлялся, а накашлявшись, спросил неожиданно строго:

— А ты откуда жнаешь, что мошкошкое радио передаёт?

— Слух такой прошёл…

— Шлу-ух, — передразнил мальчишку. — Вшякая война плодит штолько шлухов! Их, тех шлухов, теперь как у шобаки блох. Не верю я шлухам. Ты лучше шкажи глупому деду, откуда дейштвительно жнаешь, что мошковшкое радио передаёт?

— Знаю, — опять уклонился от ответа Гриша. Лишь улыбнулся загадочно. Мол, сорока на хвосте принесла. Не говорить же деду про Сашка, приёмник, учительницу, листовки. Дед передаст Денисихе, а та по всему свету раззвонит.

— Ишь ты, — повертел головой дед. Ему понравилось, что мальчишка не говорит лишнего.

А Гриша всё же не выдержал, наклонился к деду, зашептал:

— Дождёмся, дедушка, наших!..

Гришина новость будто и не порадовала деда Зубатого.

— Дождутшя, да не вше… Вот в чём жакавыка. Эх, дождатьшя бы нам того праждника… Только ведь крепкая и штрашная, доложу я вам, вражья шила…

Дед Зубатый правду говорит — крепка ещё вражья сила. Крепка. Но праздник придёт! Не может не прийти! Воя и бабушка говорила, что так не бывает в жизни, чтоб только горе да горе человеку, одна печаль па душе. То сумрачно, идёт дождь, а то распогодится, солнце выглянет и развеселит душу, согреет сердце… Всё равно заглянет солнце и в наше оконце! Обязательно заглянет!