Бабушка остается с Марусей. Они прибирают на кухне, моют посуду, переходят в комнату, где на кровать свалены постели с пола и раскладушек, стулья сдвинуты как попало, на полу намусорено. Наведя порядок, принимаются за На-денькины вещи. Бабушка достает из шкафа новое зимнее пальто, суконное, с цигейковым воротником.

– Весной только справили, не успела Наденька в нем походить, – говорит бабушка. – Я с ней раз пять в ателье ходила, пока заказывали да мерили... А воротник – с ног сбились, искавши. Нету мехов в магазинах, и все тут. Надоумили меня две шапки купить – гляди, какой воротник получился... И не надела ни разу, Наденька-то... Что теперь с ним делать? Может, Вере отдать, ей оно впору должно быть?..

Самые два лучшие Наденькины платья бабушка решает послать с Колей невестке Ларисе:

– Гляди, шерсть какая. По одиннадцати рублей, чай, платили: Ларочка-то повыше будет, да тут запас большой.

Потом бабушка с Марусей садятся рассматривать фотографии:

– Когда из Ленинграда эвакуировались, почти всё там бросили, все там пропало, – рассказывает бабушка, – а фотографии вывезли, Наденька настояла... Вот она в школе с подружками, – показывает бабушка поблекший снимок, – тридцать третий год... или тридцать второй? Не скажу тебе точно. А это она у Зимнего дворца. Тут, гляди, – Петя, Коля и Наденька. Перед самой войной, в Павловск ездили... А это – Андрюша, за Наденькой ухаживал. Жениться на ней хотел. Года три к нам ходил. У него отец был какой-то начальник, партиец, за революцию в тюрьме сидел. Сильно Андрюша любил Наденьку, и она его тоже. Отказала. Мы с Федей внушили: как же ты за такого человека замуж пойдешь? А как узнает, кто мы такие?.. Послушалась. Она послушная у нас была, знаешь ведь. У нас все дети послушные. Сереженька не такой, он – дерзкий... Потом Андрей тоже на фронт ушел, сперва писал, а позже потеряли его след...

После старых, ленинградских снимков идут более поздние: Наденька и Шура, Сережа – маленький, больше, еще больше. А из-под самого низа бабушка извлекает дореволюционную фотографию: толстый картон, справа внизу тисненное золотом имя фотографа, то ли Сафонов, то ли Сазонов. На карточке молодая женщина с высокой, гнездом, прической, в длинном, по моде того времени, платье, с медальоном на груди, а рядом богатырского сложения мужчина в парадном сюртуке, пышноусый красавец.

– Это мы с Федей в Москву после свадьбы ездили, – объясняет бабушка сестре, хотя Маруся не в первый раз видит эту фотографию. Так, может, забыла? – Мы когда в Москву в девятьсот двенадцатом году приехали... – пускается бабушка в воспоминания, но тут сестра спохватывается, что в доме нет хлеба, а магазины скоро закроются, не с чем будет обедать.

Маруся на десять лет моложе бабушки, она еще совсем крепкая да быстрая, у них в роду все такие – неленивые, подвижные, оттого, наверно, и живут долго, думает бабушка, наблюдая, как Маруся повязывает на голову платок, надевает пальто, берет авоську – минуты не прошло, уже ее нет. Бабушка снова берется за шкатулку с фотографиями, разглядывает каждую, и вся ее жизнь, трудная и длинная, проходит перед ней, как в кино. Маруся возвращается не скоро:

– Что это у вас поближе булочной не откроют? Вон куда бегать приходится. И очередь в кассу на полчаса.

Эк, прыткая какая. И булочную ей поближе открой, и еще чтоб без очередей. Но она такая, Маруся. Самостоятельная. В глазах бабушки особенно завидное свойство, которым сама ни в какой степени не обладает.

Разве сравнишь, как обе жизнь прожили?.. Маруся похоронила мужа три года назад, всегда у нее была опора, от детей не зависела. Бабушка на своих детей не в обиде, не за что, а все же – иное дело, когда сам себе хозяин. С самого Ленинграда бабушка уже нигде никогда не работала – то катались по белу свету, то Сереженька родился, надо было нянчить. А Маруся и по сию пору работает. В больнице, медсестрой. У нее есть даже медаль – наградили. Как называется медаль, бабушка сказать не может, но знает, что за хороший труд. Бабушка тоже всю жизнь спины не разгибала, но за этот труд медалей не дают, а спасибо либо скажут, либо нет.

Но и это не главное, что сделало разными сестер.

У Маруси никогда ни перед кем не было никакой вины, не звалась она, как бабушка, «чуждым элементом», и детей ее не обижали. Дело, конечно, давнее, почти уж и забылось, а все же след оставило. Да могло ли не оставить?.. Как однажды применилась бабушка к положению неравной в правах с другими, не рассуждала много, так и привыкла, когда и не нужно стало. Если оглянуться назад, то даже получится, что ее умение подладиться к обстоятельствам помогло ей проще и легче переносить разные невзгоды. Федя от своей бесправности страдал, мучился, а какой толк?..

Обо всем этом бабушка думает не сейчас – мысли сто раз передуманные. Сейчас она лишь с нетерпением ждет, когда Маруся разденется и войдет в комнату, чтобы можно было наконец дорассказать начатое. И продолжает, будто сестра и не отлучалась на сорок минут:

– ...Остановились мы, значит, с Федей на Мясницкой, у его дяди по матери, ты его, верно, не помнишь...

Бабушкины глаза, когда-то глубокие, темно-карие, а теперь ставшие цвета жидкого чая, оживают, когда она снова видит себя молодой, с толстой, ниже пояса, косой – и забота была с этой косой, мыть ее и расчесывать! – рядом с красивым молодым мужем. Бабушка тогда первый раз оказалась в Москве, первый и последний. С тех пор ей не приходилось бывать в Москве, а иногда так хочется съездить и пойти туда, куда они ходили с Федей. В Кремль, к царь-пушке и царь-колоколу, на Мясницкую, на Театральную площадь. «Да ничего ты там, мама, не узнаешь, – смеялась, бывало, Наденька. – Ничего старого там не осталось». – «Кремль-то остался? – настаивала на своем бабушка. – И дом дяди Миши остался, Вера говорила, она сама видела, когда в Москву в пятьдесят шестом ездила».

– ...А платье на мне кашемировое, мне его специально перед Москвой сшили...

Этого Маруся, конечно, не знает, но свадьбу старшей сестры отчетливо помнит, она, четырнадцатилетняя девочка, первый раз тогда не со стороны глядела на венчанье в церкви, а пышное и яркое торжество как бы и ее прямо касалось, разве такое забудешь?..

– Как вчера было, – вздыхает она. – Молодые, счастливые, вся жизнь впереди. А вот и вся позади.

– Это молодые не понимают, какая она, жизнь, коротка – подхватывает бабушка. – Чего, кажется, не пережили: и одну мировую войну, и другую, и блокаду, и голод, и холод. Внуки повырастали – Сереженька и Колин Игорек... А все равно как одно мгновенье. Вроде вчера молодая была, а сегодня, глядь, уже старуха. – Бабушка на время умолкает, переживая все это про себя, потом опять говорит: – Мне и уследить было некогда, как я состарилась, не до себя мне было.