В трамвае сейчас уже поменьше народу, они легко входят и садятся друг против друга, трамвай трогается и едет, а бабушка ничего не видит – только лицо сына в окне уплывающего от нее вагона. И все мысли только о нем. Помолчав, делится ими с Шурой:

– Хорошо они все ж таки теперь живут. С тех пор как квартиру в шестьдесят четвертом получили. Две комнаты, у Коли с Ларочкой свой угол, у Игоречка – свой. А то столько лет теснились. Не лучше, чем мы, в нашем гараже.

Шура не отвечает, уставился в черное стекло. И слыхал уже не раз, и неинтересно ему все это. Но бабушке поговорить охота:

– Какое у Коли детство было тяжелое, а в люди вышел. Он трудиться любит. И Ларочка – культурная, образованная женщина... А что Наденька в институт не поступила, так не ее вина, ей работать пришлось, чтобы братья учиться могли. Наденька...

Но тут Шура вскакивает с места:

– Ты домой езжай, а я здесь сойду.

– Куда же ты на ночь глядя?

– К Тосе обещал.

– Ступай, – соглашается бабушка. Она, конечно, не может запретить, но уж так ей не по душе, что он сейчас отправляется к сестре. Опять небось напьется. Там выпить любят, что сама Антонина Зосимовна, что ее муж. Хоть и работает начальником на своем заводе – кем, бабушка в точности не знает, – а пустой человек. – Ступай, – говорит она. – Да в меру пей.

Шура, не отвечая, уже пробирается к выходу.

Бабушке тяжело идти в опустевший свой дом, но куда ж теперь денешься?.. И когда, войдя, она видит свет в маленькой комнате – Сереженька дома! – радуется невесть как.

– Дядю Колю проводили, – сообщает она внуку. – Ты что ж пораньше прийти не постарался, проститься?

– Не мог я раньше, – говорит Сережа, не отрывая глаз от книги, которую читает, сидя за столом.

– Не мог так не мог, – кивает бабушка. – Ужинать тебе согреть?

– В институте поел.

– Ты от дома не отрывайся, – говорит с назиданием бабушка. – Если мамы нет, так дом остался. И отец. Отцу сейчас худо.

– Ничего. Он себе лекарство нашел.

– Какое еще лекарство? Чего ты городишь? – И догадывается: – Ты про водку, что ль?.. Нехорошо так, Сереженька. Папа не пьяница вовсе, а если с горя... Он человек больной.

– Он больной, а умерла мама.

– Мама, может, через ленинградскую блокаду умерла.

– Ты мне читать мешаешь, ба.

Но бабушка не унимается, надо внука вразумить, молодой еще, неопытный. Мать умерла, вот и потерялся.

– С отцом ты больно дерзкий стал. Отца надо уважать...

– За что? – язвительно интересуется внук, подняв наконец голову от книги.

– Как это за что? – Бабушка даже не сразу находит слова. – Он же тебе отец. Вырастил, выкормил, образование дает.

– Спасибо.

– Не спасибо, а понимать нужно... Я еще в прошлом году заметила: как ты со строительным отрядом из совхоза вернулся, тебя будто подменили.

– Увидел, как люди живут.

– А мы-то чем не люди? – удивляется бабушка. – Или хуже других?

– Ты – не хуже. Нормальная трудящаяся бабушка, – невесело шутит Сережа. – Ломовая лошадка. А он?..

– Что – он? Он – человек заслуженный... – привычно, но без всегдашней в этом уверенности начинает бабушка. Что это с ней?.. Хочет то же самое повторить потверже, но Сережа саркастически перебивает:

– Заслуженный! Думает, что за войну ему на всю жизнь индульгенцию дали. Будто он один воевал на всем свете. Другие без рук, без ног остались, а еще как вкалывают, а он... Ничего ты не понимаешь.

– Где уж мне, – насмешничает бабушка, но внук сбил ее с толку, не знает, как продолжать разговор.

– Сколько себя помню, – говорит Сережа, – он сиднем сидел, штаны протирал. Маму в четырех стенах всю жизнь продержал. – Зеленоватые, с коричневыми вкрапинками глаза внука незнакомо непримиримые, злые. И в этом незнакомом бабушка вдруг улавливает уже виденное ею раньше. У кого она еще видела такие глаза?.. Ну конечно, у Шуры же. Давно, когда не ладилась поначалу в этом городе у них жизнь. Наденька однажды встала в дверях, не пускала Шуру к сестре, а он глянул на нее так вот зло, непримиримо, вот-вот ударит. Наденька и отступила. Как спрятанный в нем зверь вылез тогда из Шуры. И вновь спрятался, никогда больше не высовывался. Если потом и ссорились они с Наденькой, спорили, до этого не доходило.

Бабушке неприятен отцовский взгляд в глазах внука, он будто в этот миг отчуждает ее от близкого и любимого существа, и ей сразу становится легче, когда Сережа, как бы опомнившись, поостыв или пожалев напуганную им же бабушку, перебарывает в себе злость, говорит спокойнее:

– Уж какую же скучную, неинтересную жизнь мама с ним прожила!..

И что он в этом понимает?!

– Молод ты еще об этом судить. – Это теперешние молодые только думают, что в жизни если нет каждый день праздника, то это и не жизнь вовсе.