Как хорошо, что за столь ранней и суровой зимой последовала столь же ранняя весна.

С балкона своих покоев Бабур смотрел, как мальчишки бросают с берега камни в еще замерзший Яксарт, видел, что лед проламывается и над ним проступает вода. Несколько овец, неосмотрительно вышедших на лед, провалились и были унесены холодным потоком. Их жалобное блеяние разносилось над рекой всего несколько секунд.

На равнине за рекой снова был разбит лагерь: его вожди привели своих людей. На сей раз он разослал гонцов и в более дальние края, призывая кочевые племена с севера, юга, востока и запада, и суля всем богатую добычу. Орды Шейбани-хана еще зимовали далеко на севере, и сейчас, по мысли Бабура, было самое удачное время для удара. Скоро он отдаст приказ о выступлении.

Но прежде чем погрузиться в нескончаемые хлопоты, связанные с самаркандскими делами, юному правителю надлежало оказать почтение матушке, и он поспешил в ее покои. Теперь его отражение в ее полированном бронзовом зеркале было совсем не тем, что в час мрачной растерянности, после внезапной смерти отца. Несколько недель назад он отпраздновал пятнадцатилетие. На его подбородке уже пробивались волоски, он подрос и раздался в плечах. Голос стал глубже, да и кольцо Тимура больше не болталось на его пальце.

— Ты становишься мужчиной, сын мой, — с гордостью в голосе промолвила его мать, одаряя на прощание поцелуем.

И даже его бабушка, похоже, выглядела удовлетворенной. А удовлетворить столь требовательную, строгую старуху, с лицом, сморщенным, словно сушеный абрикос, и острыми, ничего не упускающими черными глазами, было не так-то просто.

— Когда город будет моим, я пошлю за всеми вами.

— Обещаешь? — вздернула подбородок Ханзада.

— Обещаю.

Он наклонился и поцеловал сестру, которая теперь, к немалому удовлетворению Бабура, отстала от него в росте на целых шесть дюймов.

У выхода из гарема он заглянул в открытую дверь, за которой находилось лишенное окон, освещенное масляными лампами помещение. Высокая молодая женщина в корсаже и просторных шароварах из цветастого розового шелка, склонившись вперед, расчесывала длинные, ниспадавшие волосы. Бабур ступил под низкую притолоку.

При виде правителя она преклонила колени, коснувшись лбом пола, и волосы разметались вокруг, словно поблескивающая лужица.

— Привет тебе, Бабур, повелитель Ферганы: да улыбнется тебе Аллах.

Голос ее, низкий, но чистый, выдавал происхождение от северных горцев.

— Можешь встать.

Она грациозно поднялась. У нее были миндалевидные глаза, стройная фигура и медового цвета кожа. В уголке ее комнаты Бабур приметил два грубых деревянных сундука, битком набитых нарядами.

— Я устала с дороги. Велела служанкам оставить меня…

Красавица замешкалась, и Бабур заметил на ее лице нерешительность, словно она не знала, стоит ли говорить дальше. Он повернулся, собираясь уходить: ему еще много куда следовало заглянуть, перед тем как уйти в поход.

— Спасибо, повелитель, что призвал меня сюда, — промолвила она, подступив на шаг, и его обдало мускусным запахом.

— Наложнице моего отца всегда найдется место под моим кровом.

— А его сыну от наложницы?

— Конечно, — ответил Бабур, подавляя вспышку раздражения.

Эта женщина, Роксана, дочь мелкого вождя, не имела права задавать ему такие вопросы: он и о существовании-то ее прознал всего несколько недель назад. По каким-то своим соображениям, отец не поселил ее в крепости, но оставил среди своих, с тем чтобы посещать ее и делить с ней ложе во время выездов на охоту. Он никому о ней не рассказывал, и никто в семье знать не знал, что восемь лет назад, когда ей не могло быть больше пятнадцати, Роксана родила ему сына, Джехангира.

Когда через несколько дней после того, как перестал валить снег, в крепость заявился отец Роксаны, никто поначалу не обратил внимания на ничем не примечательного племенного вождя с косматой, неухоженной бородой. Все изменилось, когда он извлек из-за пазухи своего овчинного тулупа свиток, написанный рукой отца Бабура, где прямо говорилось, что Роксана была его наложницей и ее сын — отпрыск владыки. И предписывалось, если с ним что-то случится, взять их под защиту и покровительство.

Узнав об этом, Кутлуг-Нигор и бровью не повела: покойный супруг мог иметь столько наложниц, сколько хотел, не говоря уж о еще трех полноправных женах. Она знала, что он любил ее, видел в ней желанную спутницу жизни и мать его законного наследника: они были близки и физически, и духовно, как, может быть, ни одна другая пара на земле. Их союз омрачал лишь тот прискорбный факт, что лишь двое из рожденных ею детей выжили. Факт существования Роксаны и единокровного брата Бабура для нее ничего не значил — во всяком случае, так она заявила, когда Бабур, смущаясь, затронул эту тему, поскольку вопрос касался сердечных дел его родителей.

— Пусть живет вместе со своим отпрыском, — холодно промолвила она, не желая больше обсуждать этот вопрос.

Но позднее Бабур заметил, что покои Роксане она отвела поблизости от своих собственных, и подумал, что вряд ли это вызвано сочувствием к женщине, оказавшейся в незнакомом окружении. А скорее, желанием иметь за ней пригляд.

— Милосердие твоего величества не знает пределов, — с улыбкой промолвила она. — Твой брат также преисполнен благодарности.

«Единокровный брат», — подумал Бабур, не ответив на улыбку. Мальчика он пока еще не видел: кажется, тот приболел.