— Как он скажет, — показала Разият на старшего.

— Что он бог и царь, что ли? — буркнул Али. — Теперь равноправие, даже ты, женщина, имеешь голос.

— Я думал ночью, — сказал Саид. — Останемся. Сейчас поеду в райком, в крайком, в ЦК напишу — отару отдадут. Мы чабаны. Обязательство выполним. Режьте пока камыш. Другим говорите, что уедем, так лучше будет.

Пожилой рабочий совершил намаз у колодца, помолился и, страдальчески морщась от язвы желудка, пришел к чабанам.

— Загуляли наши ребята в воскресенье и Секки, должно быть, с ними.

— Наверное, — поддакнул Саид, радуясь, что она скрылась незаметно.

— Когда уходить будете? — спросил рабочий.

— Вот иду узнать, — ответил Саид.

— Комнату вашу займу тогда.

Разият с ненавистью гремела посудой на печке.

— Большой папка! — закричал Мухадин. — Привези мне из города больших овец и палку. Какая это ярлыга? Камыш!

— Овец в городе нет, — словно взрослого, убеждает чабан племянника. — Ну, смотрите тут. Пойду. Патроны берегите. Всех сайгаков не перестреляешь! Голову надо иметь! Полон вагон мяса у нас! Сахару купите, картошки и другой хабур-чабур. Денег я займу у Агаханова, обещал вчера.

Бригада стояла на пороге, ощущая тоскливое желание побежать за своим отцом, хозяином, добытчиком. Саид шел не оглядываясь, обходя длинные полыньи с быстро текущей водой.

Порошил снежок. Было в нем что-то уже весеннее.

Собаки долго бежали за хозяином. Потом вернулись на кошару. Легли у ворот пустого база, словно охраняя отару от волков и прочих напастей.

Директор совхоза болел. Парторг был в отпуске. В райкоме Саида направили в территориальное управление: там, мол, вся власть. Попал к главному зоотехнику управления. Тот послал чабана к главному зоотехнику совхоза. Пока снова добрался до совхоза — тридцать километров, — рабочий день кончился.

Морозный закат обжигал мохнатые провода, деревья, двенадцатиэтажные элеваторы, похожие на высотные здания в степи. Редкие прохожие спешили по домам — к теплу, ужину, детям.

Саид нашел сельскую гостиницу — купеческий дом из желтого кирпича. Места не дали. Держали бронь для более важных лиц — для сельских спортсменов. Долго стоял на крыльце и совсем не был похож на того бронзового чабана с бронзовой ярлыгой, идущего за звездной отарой добывать нам, людям, золотое руно. Сейчас он казался невысоким, жалким, ни ярлыги, ни собак не было. Вышла дежурная, сочувственно сказала:

— Вот адрес, где пускают ночевать, плата такая же. Улица Месячная, двадцать три, за углом шестой дом.

Месячная улица и впрямь освещена месяцем. Ставни закрыты на болты. Ворота приперты кольями. На разные голоса воют мелкие собаки. Скрипит под валенками стеклянный снег.

Постучал. Хозяйка молилась. Долго стоял во дворе рядом с прыгающим на цепи кобелем. Наконец впустили. Две комнатенки битком набиты постояльцами. Кровати заняты все. Саида положили на полу. Прикрылся пропахшим детским одеяльцем.

Чуть свет встал, умылся из кружки, отдал полтинник за ночлег и пошел в контору совхоза. Утро только синело. Часа два ждал начала работы.

Пришел главный зоотехник. Сперва никого не принимал. Потом принял инженера-строителя. Потом Муратова.

На длинном пергаментном лице осторожная выжидательность: с чем приехал чабан из такой дали? Показалось, слушал рассеянно, думая о чем-то своем. Но потом выяснилось: зоотехник не упустил ни одной мелочи.

Некоторое время он думал. Попытался дозвониться до Бекназарова — не вышло: телефонная линия ремонтировалась. Посочувствовал горю чабана, понимая его по-человечески, душевно; он ему так и сказал. Но сказал и то, что он не только человек, но и руководитель, у которого есть свои обязанности, а душа не всегда права. Он принимал сторону Муратова. Но он не мог сказать чабану, что Бекназаров по должности не ниже главного зоотехника и что ему дано право расформировывать отары.

Теперь он уже понимал и Бекназарова. Стихийная опасность, видимо, есть, чабан сказал о ней. Дело оформлено, имеется акт с подписями и печатью.

Так он перемещал свои границы — с легкостью воды.

Уже нельзя было определить его позицию: ее не существовало. Такие люди обычно не ошибаются, ибо не действуют. Зачем-то упомянул о коллегиальном решении вопросов. В дверь поминутно заглядывали посетители, и зоотехник встал:

— Есть еще неполадки в чабанской работе — наша вина. Нет стационарности — плохо думаем, отрываемся от народа. Бекназарову позвоню, как только исправят линию. Зайди к заму — поможем, не вешай головы. Идет набор на курсы животноводов-механизаторов, можем послать всю бригаду. Зайди в бухгалтерию, чтобы начисляли средний заработок.

Саид не думал сейчас о заработке, но разговор окончен, идти куда-то надо. Пришел в бухгалтерию. Там платить средний заработок отказались и тотчас же написали письмо бухгалтеру отделения, чтобы не самовольничал: мол, бригада не на простое, работает на заготовке камыша.

Пришел в партком. Встретила миловидная юная женщина — агроном, замещающая парторга. Она слушала внимательно, переспрашивала, уточняла, искренне переживая беду чабана. Сердито говорила с главным зоотехником по телефону, хотя комнаты были рядом. Но зоотехник уже «решил» этот вопрос, занимался другими «текущими» делами и поддерживал разговор лишь общими фразами. С пылом недавней студентки агроном предложила зоотехнику самому поехать на Черные земли. Он сослался на срочный вызов в райисполком.