Около печки с тлеющим кизяком рабочие на корточках курят «атомные», махорочные сигареты. За столиком Бекназаров в чабанских валенках и полушубке. Только шапка своя, каракулевая. Рядом примостился сытый, с белесыми ресницами бухгалтер в длинном, до пят, тулупе. Напротив управляющего — румяная, полнотелая учетчица в зеленой стеганке, пуховой шали и хромовых сапожках.

Когда Саид вошел, в конторе все помирали со смеху. Не смеялся лишь бухгалтер — он только что рассказал новый анекдот.

Бекназаров приветливо пожал руку чабану, продолжая переживать анекдот.

— Судьбу отары вы решили, — сказал Саид. — Решайте судьбу бригады. Чабаны мои в карты играют. Уходить собираются кадры.

Спелые груди учетчицы еще колыхались, но глаза с поволокой посерьезнели. Смолк смех. Бухгалтер углубился в засаленный кондуит.

— Стихия! — развел маленькие крепкие руки Бекназаров. — Будем управлять ею, как записано в Программе, но не сразу.

— Вы и коммунизм будете строить не сразу! — пылко прорвался гнев чабана.

— Ай-ай-ай, товарищ Муратов! Какой горячий скакун! Уже с порога нашел у нас недостатки: коммунизм плохо строим! Вот это принципиальная критика — быка за рога! — засмеялся, блеснув симпатичными зубами, управляющий.

— Извиняюсь, я не это хотел сказать, — покраснел чабан. — Поспешили вы — вода не прибывает, я палки в трех местах ставил и выход нашел по буруну.

— Рисковать народным богатством не имеем права, хоть и плохие мы коммунисты.

— Что же мне делать? В середине зимы без работы оставили!

— Сочувствую, но помочь не могу. Сдавай коней, инвентарь, езжай на центральную усадьбу — там директор решит. У меня отар нет.

— За триста верст ехать, — чуть не плачет горец, обращаясь к рабочим. — А когда я отару принимал, она не вставала, руками поднимали…

— Мы тебе зерна давали, как на три отары! — говорит Бекназаров.

— Ашот Давидович, — просит управляющего хромой замасленный тракторист. — Нельзя Муратова отпускать, второго такого чабана нет, я его три года знаю, его в Москве знают!

— А кто сказал, что он плохой чабан? — открывает папку Бекназаров. — Вот можешь прочитать проект характеристики на Муратова, дай бог тебе такую заработать… «Влюблен в свое дело… чуткий товарищ и друг… морально устойчив… принципиален в партийной и хозяйственной критике недостатков…»

— Не надо характеристику. — Саид перепуган. — Отару отдайте. У меня нету другой профессии, семью тоже одевать-обувать надо…

— Не падай духом, Муратов, — с участием говорит бухгалтер. — Пока не решишь вопрос, средний заработок начислять будем.

— Почему? — спросил управляющий. — Они ведь камыш режут.

— Это их дело. Еще и стихийные выплатим при увольнении, — настаивал бухгалтер: почувствовалось, что он с управляющим на ножах.

— Какое увольнение? Зачем увольнять? — опешил Саид.

— Я помню, эту кошару заливало, — говорит старый рабочий. — Хлынуть недолго, перенести ее надо за бурун.

— Я за нее не держусь, — просит всех чабан. — Есть резервная кошара, с синим домиком.

— Там не оборудовано, топлива нет, — говорит учетчица.

— А это была оборудована? И топку найдем — без рук, что ли? Отдайте отару. Я чабан…

— Ты, Муратов, как банный лист к… прилип, будто у нас других дел нет, кроме Муратова. Только и ставим вопросы — то о поведении, то об отаре. Объяснили же тебе, дай работать спокойно! — нажал на самую верную педаль Бекназаров — на гордость горца.

Как бешеный, выскочил Саид из конторы. Банный лист! И это при людях, при женщине!

В неизменной вельветовой куртке, сочувственно опустив плечи, на улице стоял дядя Вася с помойным ведром в руке.

— А, кунак, заходи. Как раз баба пироги достает. Я твою кобылу в сарае привязал — к сену.

Такая же горенка у дяди Васи. Только пол застлан зеленым линолеумом и печь русская, с лежанкой. Тесно от пузатой мебели, подушек и подушечек, флаконов, коробок, гипсовых статуэток с районного рынка. Среди этого базарного великолепия лишним казался карабин на стене, на волчьей шкуре.