Избранное
вернуться

Петров Сергей
Шрифт:

7

А я забит колом в булыжный день заботда и забыт собой, как родственник на снимке,и мой бумажный день неистово идет,чиновно я гребу и гривны и ефимки,и навострился жить без кривды, без ужимки,а ведь живу-то я как имя на заимке,сложив в чужой архив всё тот же новый год.

1-7 января 1975

СОБОР СМОЛЬНОГО МОНАСТЫРЯ

Стоит небесная громада голубая,пять медных солнц над ней вознесены,а век вертится рядом, колупаякусочки сини со стены.Чуть слышится барочный образ трелей,певучих завитков намек.Но музыка молчит. Вколочен в гроб Растреллий,а день, как тряпка серая, намок.Кто мчится напрямик, а кто живет окольней,кто на банкете пьет, а кто так из горла.По-вдовьи грузен храм без колокольни,она, воздушная, в девицах умерла.Воспоминание о ней — как о кадавре,на чертеже она рассечена.Сестра ее на променаде в Лавре,как дама в робе, всё еще стройна.А церковь вдовая ушла подальшеот медного болвана на скалеи, вроде позабытой адмиральши,стоит облезлым небом на земле.

24 февраля 1975

МОЛЕНИЕ ОБ ИСТИНЕ

Мне истинки на час, помилуй Бог, не надо.Я в прописи ее не стану проставлять,общедоступную, — ну, будь она менада,еще б куда ни шло, а то ведь просто блядь.Гляжу на незатейливую шлюшку,расставленную, как кровать,и скучно верить мне в такую потаскушку,и тошно херить мне желанье познавать.Мне истины на жизнь, помилуй мя, не нужно,она мне, как жена, едина и нудна,недужно-радужна, всегда гундит натужнои выпить норовит меня до дна.От вечной истины мя, Господи, избави,я на ногах пред ней не устою.Но если в силах Ты, а я в уме и вправе,подай мне, Боже, истину мою!

24 февраля 1975

УМНАЯ ОРГАННАЯ ФУГА С ПРЕЛЮДИЕЙ

Прелюдия

Я вижу в старости, как ум глядит лукавейи судит вкось, но не во сне же немо ятолкую с ним о том, которая из явейпоистинней других, понеже не моя.Но разве от ума добьешься толку?(Ведь он боится выйти из себя).Кладу искусственные зубы я на полку(авось другому пригодятся волку!)и существую втихомолку,по жизни, как по воздуху, гребяруками и налево и направо.(Дощатый сна качается причал).Да из себя ли я блажного накричал?Не помогла ли мне моя орава?

Фуга

Орган сияет, как воздушный лес.А старый ум, заштатный органист,на лавку, червием источенную, взлез,по ней елозит. Ну-ка, погонисьруками борзыми по бору Баха!Грубит труба. И высь несется вниз.В поту душа, и брюхо, и рубаха.И что сыграю я своей ораве?Вся уйма музыки — как разливная тьма.Лукавый ум переключает яви,и тема тьмы рождается сама.Брось, музыкант, дедок невеликатный!Судьба, как баба банная, груба.И подмывает пол. Брось, органист заштатный,давить на клавиши! Ведь всё равно труба.Играй руками или же ногами,играй на хорах или же в гробу.А музыка всей уймою на гаммесемитоновой вылетит в трубу,как ведьма, к очень неприятной явии, в непроглядном времени пляша,она Любаве скажет, как забаве:Намаялись! Пойдем-ка спать, душа!

1-7 ноября 1975

(«Люди видели Тебя, и насказано»)

Люди видели Тебя, и насказанотак, что вся твоя парсуна дегтем мазана.Или это от забот дня рабочегонабрехали, что Тебя скособочило?Чем же, дескать, были вы очарованный?Ведь у глаз-де цвет воды дистиллированной.А затылок-де трясет крысьим хвостиком,на гимнастике душа стала мостиком.Может быть и так, да вот жаль, что по мостузапрещается проезд даже помыслу.Но возможно, что народ завираетсяи гурьбою через мост перебирается.Пусть хоть этак, хоть растак — мост да улица.Не гулять бы на мосту, а пригулиться!Пусть и улица пойдет малость пьяная —не Разъезжая она, не Расстанная!Пусть Тебя и бесом в бок, пусть, счастливица!Только дал бы бедный Бог нам увидеться!

12 ноября 1975

НАДГРОБНОЕ САМОСЛОВИЕ

(фуга)

Я о себе скажу словечушко, но вчуже,как будто сам уже давно лежу в земле.Так больше правды, тут уж не словчу же,как первое лицо в единственном числе.Уж тут словечко, словно правда, голои в голом виде пустится в трепак,и память будет выглядеть бесполо,а поминанье по записке — какспряжение безличного глагола.Рифмуя «поп» и «гроб», кто будет поминать —под рифму рюмку, чтобы православно, —а имя в кулаке с бумажкою сжимать?Не буду даже им. Вот, право, славно!А поминаемый — как будто он не он,а память светлая — молитесь, иереи! —мигая, дрыгается, как неон,в раскрашенной портретной галерее.Ах, речь безличная! Смотри, покаона откалывает трепака,с торжественно-ехиднойулыбкой панихидной!Так неси свой крест,как лихой бунчук,разливной Модест,расписной пьянчук!На одре пустомни аза в глаза.Борода хвостом,а из глаз слеза.По шеям потомдаст гроза раза.И под белую горячкугопачится враскорячку:И вот так, и вот такты попал под колпак,под больничный колпакда и гопником в гопак,околпаченный,раскоряченный!Не я, не ты, не он, а просто было,как вдоль судьбы шагающее быдло.Хоть бы брылы развесившее рыло!Нет, просто было, и оно обрыдло.Давно уже ушли до ветру жданки,все данные собрали да и в печь!И Было вонькое хоронят по гражданке,И Былу не дадут подонки в землю лечь.И поют подонки,голосочки тонки,Семки, Тоньки, Фомки,милые потомки:Ходи изба, ходи печь!Былу нету места лечь.(А следовательно, требуется сжечь,и вместе с рукописями!)В гробу везут чудовищное Было,помнившееся над единым и одним.И чья-то речь стучит-бубнит над ним,как будто сей звонарь колотит в било.И пальцем в рот он тычет наконец,как будто совершая подвиг ратный,что я-де в яви был чернец,но самочинный и развратный.А я Господних язв до дьявола приях,и остаюсь я не во сне загробном,а — как в беспамятстве многоутробном —и в Божьих, и не в Божьих бытиях.

1975

(«Цветок прощаний и разлук»)

B.L.

Цветок прощаний и разлук,не прячась, но и не казотясь,глядит на разливанный лугголубоглазый миозотис.Он вечно свежий, как роса,готов пробраться и песками,и крохотные небесапридерживает лепестками.И путешествует меж травс откоса и до водной глади,цветок без долга и без правс единой крапинкой во взгляде.В оконце памяти моейеще звенит он, как побудка.Вот так и ты, forgetmigei,моя большая незабудка.

1975

ДЕРЖАВИН. ЖИЗНЬ ЗВАНСКАЯ

Energie ist das oberste Gesetz der Dichtkunst, sie malet also nie wertmäßig.

J.G. Herder [7]

Собой не может быть никто.

Г.Р. Державин
Я без воззваний жил во Званке,где звонки соловьи поют.Приблудной Музе-оборванкево флигеле я дал приют.Она на пяльцах вышивалаапостолов, орлов и львов,и Дашенька не выживалаиз флигеля мою любовь.Ни в чем пииту не переча,оне ложились на кровать.Любил обеих он, так нечаобеим было ревновать.И он не чаял в них измены,ниже волнения молвы.Сколь верны Росския Камены!И жены тоже таковы.Да что пиит! (Будь он неладен!)Висит промежду перекладин!Но невозможно жить без жертв.Воистину тот жив, кто гладен,кто сыт да гладок — полумертв.Покой мой дряхлый мне отраден,и нет на мне чертовских черт.И если всё еще я жаден,так вот уж не до райских гадин.Ужели жил я долго вскуюна животрепетном краю,очами гладя волховскуювсегда пременную струю?А дура Муза говорилана перепутии стихий:«Люблю тебя! Крути, Гаврила,и перемалывай стихи!»Но так ли глупы те чинуши,которым вечность суждена,что прозакладывают душипод милости и ордена?А что им крикнуть (не «тубо» же),сим комнатным и гончим псам?На них управы нету, Боже!О том Ты ведаешь и Сам.Но Званка, Званка, крепостнаямоя красавица со мной!И доживаю допоздна яхозяйски жизнью запасной.Ломаю понемногу время,в отставку выгнав целый век.Сижу во Званке, как в гареме,я, православный человек.По осени брожу по ржавой,когда дожди меня поят,и я Российскою державой,как бабой доброю, объят.Шагаю по стерне шершавой,хлебаю живописны щи...А что там слышно за Варшавой?Европа ропщет? Ну, ропщи!Живу во Званке я под старость.Приди, отец архимандрит,и зри, как оная мудрит,ввергаясь и в покой и в ярость!Займи очей моих ревнивых,иди по строгой бороздеи зри, как блещут зори в нивахи стелят шелком по воде!Внемли же стук колес и гумен,и песнь, что бьет ключом из дев!И за меня молись, игумен,молебен, яко длань, воздев!Я в иноческий чин не лезу,и всё мое еще при мне.Да уподоблюсь я железуи звездному огню в кремне!Устрою нынче я смотриныдля полнотелой осетрины.Приди же, отче, а на насумильно взглянет ананас.На должно тут же сядет местои белорыбица-невеста,преображенная в балык.Резвятся крохотны пороки,когда, еще слагая строки,пиит уже не вяжет лык.Да будешь, Боже, Ты преславенво всех житейских чудесах!Я, росс и Гавриил Державин,о сем писах, еже писах.

7

Энергия — высший закон поэтического искусства, однако она не выражает его в полной мере.

И.Г. Гердер