Зал молчит, как огород,

где произрастают головы

с развешанными ушами,

а музыка

подается запеченная в раковинах

или в капустных листьях.

Полусырое мясо музыки

рвут зубами

только музыкоеды,

ибо у них

по недоброжелательству природы

отсутствуют уши.

Капуста женского пола,

та самая, на которой сто ризок,

собирается лезть на эстраду

и носить на руках дирижера,

как грудного младенца

или героя во фраке,

по манию коего

бедный оркестр

скачет, как мальчик,

верхом на палочке.

А дирижер-то

вовсе и не герой,

и палочка у него ломкая.

ПИИТ:

И если есмь я сам себе судьба,

то музыка есть древняя борьба,

когда ополоумевшие звуки

друг друга жмут и гнут, как раб раба,

ломая ребра, и хребты, и руки.

Блаженный хруст руки и нежный треск ребра,

панический восторг и страшная отрада,

зной симфонический, мажорная жара,

и, как страда, раскинулась эстрада.

ЧЕЛОВЕК СО ВСТУПИТЕЛЬНЫМ СЛОВОМ:

Прекрасные дамы и господа!

Дамы прекрасные непременно.

Да и мужчины, откровенно говоря, хоть куда,

а попросту люди и джентльмены!

Со временем каши никак не сварить,

а заварить пожалуйста: раз — и готово!

ТОЛКОВНИК:

Оркестр пришипился,

а дирижер-генерал

красуется, как нуль без палочки.

ЧЕЛОВЕК СО ВСТУПИТЕЛЬНЫМ СЛОВОМ:

Я опоздал, но буду говорить

и посередь музыки вступительное слово.

Лучше в середине, чем никогда,

прекрасные дамы и господа!

Музыка — только фон, а на сем фоне я

не менее важен, нежели симфония,

ибо говорю я быстро и шустро,

голос у меня просвещенный, как эта люстра.

ТОЛКОВНИК:

На бесчувственную эстраду

лезут девки

с растрепанными взглядами,

с растопыренными букетами,

со вспотевшими, как подмышки, душами

и прочим барахлом.

ЧЕЛОВЕК СО ВСТУПИТЕЛЬНЫМ СЛОВОМ:

Мнения я приглажу и приласкаю.

Итак, часть первая написана в As-dur.

ОРГАН:

Топчите же эстраду! Я вас, дур,

к служению искусства допускаю,

зане вы к музыкальной ночи сны,

зане и днем вы всё равно честны,

искусству вы воистину весталки

усталые, торжественны и жалки,

живете, елки-палки, из-под палки,

ликуя, будто звуки в перепалке.

Зане вы — крохотные героини,

и ваше тело поднялось, как тесто,

пусть на дрожжах, пускай на героине,

до жалостно-распухшего протеста

из тесненькой одежды, как из дежи.

Пусть музыка уже не та, да вы всё те же.

И то сказать, немного в вас красы-то,

зато без вас искусство и не сыто.

Я по добру вам, девы, рокочу.

Садитесь! Всех на трубах прокачу!

Простите, что сужу о вас так узко!

Как водка музыка, зато вы к ней закуска.

ПИИТ:

Герой — ура — дурак! В музыке, как в раине,

он на окраине чертополошьей жизни,

и, как Овидиевы героини,

идут к нему ручьи, телицы, лавры, слизни,

и лягвы бледные протягивают ляжки,

а бабочки — чувствительные сяжки,

а свиноматушки — окорока,

дабы возрадовать героя-дурака.

Итак, да здравствует премудрая Мура!

ГЕНЕРАЛ:

Ударники! Вступайте! Где вы там?

БАРАБАНЫ И ТАРЕЛКИ:

Стараться рады! Трам-там-там!

Трам-тара-рам! Ура! Ура! Ура!

TUTTI:

На дворах и в мирах — дыра на дыре,

на дворах и в мирах — мура на муре,

тарарахи и слева, и справа.

TUTTI С ХОРОМ:

Вечная слава премудрой Муре,

управителю с палочкой слава!

ХОР:

Землю носом, как рабские боги, роем.

Оркестр раздувается, что кутырь.

ПИИТ:

А дирижер стоит героем,

как тараканий богатырь.