Велосипеда жалко было, конечно, но не хватило у Гришки духу сказать, что стало вдруг ему все равно – с кем, как, – лишь бы не тянул внутри него отвратный душный ветерок – от головы в живот, не холодило бы пальцы от предвкушения несчастий.

– С тобой, мамочка, конечно, с тобой, – почти натуральным голосом ответил Григорий, дрогнуло горло, – жалел себя, не их.

С отцом про такое говорить и подумать было нельзя.

Прошла весна, родители не развелись, но и велосипеда не купили. Это Гришка пережил совершенно спокойно.

И вот – а ведь лето! – мама уехала в неведомый Мисхор, папа неизвестно где «по делам», а в дачном воздухе вполне независимо от цветущего чубушника и прочей черники осязаемо – от калитки до входа в кухню – носится душок злобного кого-то кем-то недовольства. Уж больно часто дедушка с бабушкой с кухонного крылечка в сторону калитки взглядывали…

Но ведь это недолго – три недели?

Вот и мама вернулась – мама, мама! – мама приехала! – ур-ра! Похудевшая, сильно загоревшая. Все были вежливы, но разговаривали мало. К вечеру субботы приехал и папа, ужинали все вместе, все, кроме Гришки, выпивали, а потом, лежа уже в постели, он услышал, как на терраске папа сказал маме:

– Дать бы тебе… за курорт…

Григорий закрыл ухо одеялом и уснул.

А в понедельник они с мамой поехали в деревню. Это было далеко и не вот как интересно, – Гришка там уже пару раз бывал и что там ему будет не скучно, не знал.

А ничего такого и не оказалось. Вот разве пчелы там были опасные – сколько пчел! Кусали, конечно, кого не попадя, – не дай бог попасться под темную пчелиную ленту, что ближе к вечеру тянулась от полей к ульям, серыми домишками стоявшим в ряд у каждой избы. Мед Гришку не привлекал, да и твердили ему, что нельзя, мол, ему меда. Может, и нельзя… Ему много чего было нельзя, до поры, – шоколада, яиц, мандаринов, клубники, да всякого… Была у Григория совсем ему не нравившаяся болезнь – бронхиальная астма, – так, во всяком случае, написано в его карточке, в поликлинике. Тяжело он доставался маме, – сам чувствовал и переживал, когда были приступы, что надо с ним возиться, что никак он не выздоровеет совсем, что так он всех мучает задыханьем своим. Да что ж – опять?

За вечерней картошкой с сальцем у стола в середине пропахшей керосином избы мама Григория, крутя в пальцах граненыш и не поднимая высоко сытым хмельком наливающейся головы, уснащала деревенскую родню семейными своими подробностями.

– Живем, что уж… Квартиру вот новую в прошлом году получили… В центре. Удобно, конечно, а погулять негде… Да вместе все…

– Со стариками? – спросила не кровная, а сводная ее сестра по троюродной тетке.

– Ну да… Воюем. Тяжело. Дед – больной, кашляет вечно, да и свекровь – неймется ей… Как же – сыночку кого слушать, – меня или ей поддакивать? А он глаза нальет – ну вас к черту, без меня разбирайтесь…

– Пьет?

– Не то чтоб…

– Да у нас такие же…

– Ну вот, ну как же – мать… Поперек не скажи… И у нее – тоже астма, без теофедрина – никуда… Все обрызгает – кашель…

– Теофедрин – чего это?

– Таблетки. Больные оба, а фанаберия – да мы, да мы… Чего пыжатся?

– А им бы медком полечиться, да пчелок на спину, – это сама мамина тетка, Ксения Васильевна, Сюня.

– Лечить их еще… Вон и Гришка – в них, лечим, лечим… В три-четыре еле отходили…

– А крепкий вроде…

– Крепкий… Знаешь, сколько ночей отсидела? У-у… Тяжко дался…

– А еще деток? Не дай то бог… А?

– Не знаю. С этим бы справиться. Куда?

– Ну, давайте – чтоб здоровые все…

У Гришки от таких разговоров деревенская закатная тощища уходила от глаз куда-то в спину, к лопаткам, в те как раз места, которыми прислоняли его к толстым холодным стекляшкам, велели дышать – не дышать, потом жужжало, а потом сказали – затемнение справа. Лицо тогда у мамы было серьезное. Она велела ему следить, чтоб не остывал, но не кутаться, чтоб не потеть, а на сквозняке – ни-ни! Врач тоже так сказал – сквозняки, мол, губительны. Так и представлялся Григорию этот его враг – проходящим сквозь него, холодным и режущим-колющим, как осколки битого оконного стекла, что отлично хрустят и визжат под ботинком, а рукой тронь – так и потекут капельки красные. Это тоже было неприятно, и он старался об этом не думать. Играть и бегать болезнь ему не мешала, а приступы становились все реже, – помогали сладкие белые шарики из круглых картонных цилиндриков, покупавшихся в гомеопатической аптеке. Поможет, поможет – говорил доктор с восхищавшей Гришку фамилией Глаз. Помогало. Один только раз вечно спокойное докторово лицо вскинулось вверх бровями и покраснело. Это когда по дороге к врачу было очень жарко, и у Гришки шла носом кровь, а тут они уже и приехали. Переходящим в крик шепотом Глаз вопросил тогда у мамы: «Почему у ребенка в горле кровь?!» Потом, когда разъяснилось, кровь от Глазова лица отлила.

А заболел-то Гриша совсем необязательно, – вряд ли наследственно. Просто двух еще лет от роду, сырой московской оттепелью, гулял он в детском саду по дворику и соблазнился приятно трещащей под валеночной галошкой ледянкой на луже. Упал, конечно, а шубейка быстро лужу всосала. Пока увели да раздели, – воспаление легких. Отец таки исхитрился добыть где-то недобываемый тогда гамма-глобулин, вытащил сыночка. А ведь помирал уже Гришка…

Головой-то Григорий не помнил того, но ощущение организм его усвоил накрепко, – тяга, тяга страшная, как на пожаре, когда огонь из едва трепещущих легких тянется, тянется до макушки, захватывая по дороге сохнущие от жара глазные яблоки, закатывая зрачки под лоб.

Вылечили, спасли дитенка. Вот осложнение только – астма та самая… Съест, бывало, Гриша в детском саду яйцо вареное, а белок-то – нельзя, да кто же знал, а на следующий день – вдохнуть-то может, а выдохнуть – едва-едва… Аж до синевы доходило. Вот и сидела мама с ним по ночам, мучилась, а Григорий ее жалел, – себя-то еще не научился. Привык жалеть, сильно привык. Вроде и нет вины его, а виноват, – тягость он им всем какая, – не видно, что ли? Да-а… В такие ночи он мечтал, пока мог, не о сквозняке даже, – о ветре, ветриле, ветрище, – пробить насквозь, продуть, прошибить, – дать дышать, дышать, дышать… Ух!