– Ну здравствуй, Живая Душа, Дух Незримый… Поговорим с Божьей помощью… Можешь говорить – дозволяю.

– Зачем? – не Петенькин ровный голос – спокойный тенорок с распевом.

– Не знаю пока… Ты говори.

– Без меня мало знаешь?

– Достаточно, – ответил монах, – Бог милостив. Редки юроды ныне, вера слаба, хотят тебя к делу определить – Божье Слово народцу блажить.

– Мне – зачем?

– А-а… Что же – проси… Окрестим вот, помочь сподобимся, – монах зевнул, рта не крестя, – чего тебе? Вечно у вас – надобности странные…

– Главу желаю новую, эта – пуста.

– Протодерзостен ты… Голова – не тюбетейка Мономахова… С умом-то опасен станешь, зная-то многое… Нет, нельзя того.

– Тогда – не стану. Уходи.

– Укрою тебя опять – уйду. Не ко времени ты, всегда вы не ко времени, а душе нельзя без власти над ней. Это – твердо. Прощай. Не гневайся.

Снова долго молился монах, потом ушел, а директриса, как толкнул ее кто, подхватилась, прибежала, ухватила Петеньку за руку, тисками будто, повела спать, поторапливаясь. А назавтра никто в детдоме о вчерашнем и не вспомнил.

Осенью, кленовые листья отбагрянились уже, легли недолгими скользкими ковриками на щелястые мостовые и тротуары, тогда повели ребятишек из детского дома в поликлинику – записать в желтые бумажки, кто какой хворостью нездоров. Петенька почему-то идти противился, хоть и не в его это было безразличном обычае, а тут – ни в какую. Силой почти пристроили в самый конец колонны общей. Пошел… Голову кругловатую уклонил – пошел, башмаками сырыми мокрые листы загребая невидяще, – да возьмите его за руку кто-нибудь, упадет ведь, всех потом перемажет, ну, кому сказала!

Интересного в городе для затворников сиротского дома всегда много – вот на углу пивом торгуют, вот машина грузовая грязью брызгается, вот коты дерутся в палисадничке, а-а! а вот и милиционер – дядя Степа, дядя Степа! А почему он маленький? Так, все потом расскажу, не останавливаться, ровней, за руки держимся – ну, кому сказала! Никому не был интересен сидевший на низкой скамейке бородатый дедушка с кривенькой палкой лесной и небольшой дерюжной сумкой между коротких ног, обутых в разбитые грязной водой валенки, – откуда у такого деда гроши на галоши? Полно на Руси таких дедушек… А уж бабушек…

Беззубый дедок, обросший сивым волосом, руки заскорузлые, ногти черные, ест хлеб и соленый огурец – что забавного? Ой, нет – вот, подавился он, как дети мимо идут, давится, давится, багровеет, кашляет – крошки хлебные и огуречные семечки из носа летят – смешно! Ноздри, как две баранки… Прокашлялся, пока детишки мимо топали-прыгали, и последнего – Петеньку – хвать за рукав клетчатый! Возле себя оставил – никто не заметил! Ушли дети. Стоит Петенька, на дедушку смотрит, ясно так, безмысленно, как будто видит – каков на самом деле этот… дедушка.

– Видишь… И хорошо – вовремя, значит, мы… Вот погоди-ка чуть, сейчас я, – с этими словами дед вытащил из дерюжины армейскую фляжку в брезентовом засаленном чехле, отвинтил крышку, глотнул хорошенько, а потом набрал полный рот чего там в этой посудине было и обрызгал мальчика – от макушки белобрысенькой до сбитых каблучков грубой обуви. Еще глотнул, а капли, на бороде пегой оставшиеся, не ладошкой отер, а отряс, часто крутя головой, как искупавшийся пес. Стал водить возле мальчика большими засветившимися тускло ладошами, говоря так: «Я – Лес, лешачок, я – корень, сморчок, волос густ, репейный куст…», и прочее такое же, неслышно уже проборматывая.

– Хватит, – сказал Петенька, недвижно стоя, только глаза опять наполнились теменью, – хватит. Чего тебе, гнилой?

– Э-э, я гнилой, а ты – пустой, вот и поговорим; пока дуб не сгниет, травинка не вырастет, – тебе-то что?

– Ты пришел, не я.

– Пришел-то ты, вот мы и озаботились. Тяжко лесам и болотам, а тобой воздушку глотнем, деревеньки пугнем, – пчелам в дуплах жить надобно… Слышал я, ты башку просил другую?

– Сделаешь?

– Можно. Хочешь волчью, а хочешь заячью, – делов-то…

– В Анубисов не наигрались?

– Тебе-то что… Так как?

– Никак.

– Пустые, значит, хлопоты. Ладно, мучайся. Голова-то – на шее держится… Нам с тобой торопиться некуда.

Сгинул дедок, как не было. А Петенька долго еще стоял на улице под мелким дождиком, капли стекали с промокшей шапочки по лицу и за шиворот, – долго стоял, пока не вернулась за ним из поликлиники воспитательница, заметившая наконец пропажу. Вместе с ней был и совсем невысокий дядя Степа в синей милицейской шинели, которому детдомовская тетка сказала об исчезнувшем недоделке. Страж готовно отправился искать – не душу бесхозную, а занесенное в бумаги тело, – не только душе, но и телу нельзя, нельзя без власти над ним, нельзя без хозяина. К тому же милиционеру понравились круглые коленки воспитательницы, которыми она зазывно светила из-под юбки, растопыренно присаживаясь по пути заглянуть под уличные скамейки, как будто думала там обнаружить Петеньку.