– Лена, добрый вечер.

– Ой, Гриша, вы меня напугали! Как можно! – Лена была из культурной, иных не бывает, впрочем, еврейской семьи. – Что вы…

– А что – я же поздоровался… – Гришкина морда распунцовелась до неприличия. – Я что – я там себе комнату, на втором, отделал, – зайдете посмотреть, может?

– Вы, Гриша, думаете, мне это будет интересно? – соседка глядела на парня так, что он не понимал – не то как на идиота, не то пытаясь что-то разглядеть в области его пупка.

– Ну-у… я думал, может, захотите взглянуть…

– Хорошо. Сегодня поздно уже идти…

– Так ведь там свет есть!

– И окно. Лучше при дневном освещении… Давайте, Гриша, завтра все-таки, после обеда где-нибудь, хорошо?

Гришка, наконец, осмелился взглянуть в большие на очень некрасивом лице глаза и тут же понял, каким бывает взгляд женщины, способной не послушаться кого угодно, если ей этого хочется.

Вообще-то, была, кроме тридцати-так-летней Лены, и еще одна соседка, на другом смежном участке, – Аня, старшая сестра тоже Гришкиного приятеля Васьки, почти профессионального волейболиста, бывавшего поэтому на даче редко. Ане было двадцать четыре, на даче с ней жил трехлетний сынишка, отец же ее, отставной полковник, бывал наездами – работал где-то. Насчет мужа четкого понимания у Григория не было, – кто его знает. Об Анне Гришка всерьез и думать не смел: свежее белое тело, большегрудое и ляжкастое, сытое и немного рыхлое, плохо поддающееся загару – сама жаловалась, – как на нее посягнешь, на такую красивую, к чему он ей, – а жаль, не то слово как жаль. Но не всерьез, а так, развлекаясь перед сном, смел, очень даже смел, – вот так ее, вот так и эдак – тоже… Уф-ф-ф…

Григорий уснул, и снилось ему, что дачный дом сгнил, что прошло много лет, что начинают ремонт со сносом, а под домом-то, оказывается, подвал бетонный, а и его надо ломать, и он, Гришка, вспоминает вдруг, что тогда еще, когда он школу заканчивал, зачем-то убил приезжавшую к ним из Ленинграда десятиюродную сестру свою, всегда ему нравившуюся, – зачем, непонятно, а она, вроде как, беременная была, убил и в углу подвала прикопал… И забыл до поры, как мог забыть… А ведь найдут сейчас – копают уже, найдут. И его ведь обвинят и казнят, а он не убивал, она сама, наверное, как-то… Ага, и сама закопалась… Долго ли, коротко ли мучился во сне Григорий, – мало ему не показалось.

Конечноиюльская ночь ветерком от Москвы раздернула облачные занавески на окне в полный звездами галактический двор, как будто кто-то оттуда вознамерился подглядывать за съемками очередного эпизода из вечного сериала о непослушании. Луна светила почище студийных софитов, и лишь иногда коротко закрывала ее просветная тучка, уменьшая немного контрастность изображения. Как им не надоест подглядывать, – одно ж и то же… Тихо было, только от близкой молочной фермы, где светились два окошка, слышались хохот и визги подгулявших доярок.

Когда Гришка уже похрапывал, забывшись, наконец, прочно, Вовка-дружок, пошуршав недолго кедами по мелким камушкам дачной дороги, подошел к тому забору, из калитки которого вышла давеча Таня. Единственное, чего опасался Володя, была возможная во дворе собака. Сорвав пару крупных каменных антоновок с оперевшейся на штакетник могучей ветки, Вовка пульнул их влево и вправо вдоль участка, – хуюшки, нет там никакого барбоса! Перемахнуть забор – не штука, так, вдоль грядок – огурцы б не потоптать, ежевика – ох, ёшкин кот, и собаки не надо, – вот и дом. К мансардной открытой раме, прячущей комнатное нутро за ситцевой шторкой, приставлена лестница – милости просим! Настольная под выцветшим тканевым абажуром лампа показала Вовке, когда он влез вовнутрь, лежащую на кровати с высокой спинкой Таню. Она была одета – футболочка, брючки спортивные, белые носки. В левой руке у девушки была нетолстая книжка, в правой – вполне поспевший белый налив, откушенный уже разок.

– Здрасьте, здрасьте… Проходи, чего замерз? – сказала Таня, хлопнув книжонку на мягкую без лифчика грудь.

– Так это… Вот. Привет, – Вовка сроду не был красноречив.

– Угу, понятно. Я думала, ты раньше придешь, – чего ж, до утра тебя ждать?

– Ну почему до утра? До утра – еще долго…

– Долго – недолго, но время есть. Я уезжаю послезавтра.

– А-а… Вернешься скоро?

– Не знаю пока, может, вернусь, погляжу – стоит ли…

– Ну ты даешь…

– Ну ты же просишь. Или нет?

Вовка сделал три шага, присел на краешек постели, наклонился неловко через плечо – целовать. Таня подняла руки, обняла его за шею, а Вовка правой потной от волнения ладошкой полез к ней под футболку и наткнулся сразу на что-то жесткое, картонное, в углах.

– Что это у тебя там? – выдохнув, спросил он.

– Да пачка сигаретная, сползла…

– Убери, а… Мешает…

– Ну слава богу… Сообразил, наконец, – не то что этот твой, трепун…

– Ох, убьет он меня, Гришка-то…

– Ничего, не убьет небось. Или – боишься?

– Нет уж… Чего тут бояться…

– Хорош трепаться… Лампу нажми. Иди сюда…

Ночной ветер стих и ни разу не отогнул легкую ткань в оконном проеме, – подглядывающим свысока неинтересны подробности.

С утра и до середины дня Гришка таскал щебень, гремел о камни совковой лопатой, стараясь не думать и думая все же о том, как Лена пойдет смотреть его комнату и как он расстегнет ее шорты. Или нет – лучше скажет снимать, а она и снимет, а там – ничего, в смысле – трусов нету… И так далее. Куда – далее? Все туда же… Так и сказать – снимай? Может, лучше рубашку сначала снять, вечно она в мужских рубашках… Потом насисьник расстегнуть… Или лучше сначала поцеловать, руки за спину и – отцеплять крючочки… Или…