– Проституткой?!

– Не груби, а то жрать не дадим. Или позову сейчас ребят из охраны, так они с тобой пару часов – во все дырки, а потом еще и выпорют… Не груби.

– Ну и что? Ну и что?

– Ну вот, я же и говорю – тебе не привыкать. Наш врач тебя посмотрел, половой жизнью ты уже давно живешь, паспорта у тебя нет, тебя вообще как бы нет… Выбросим – не найдет никто. Здесь в Серебрянке, в реке, знаешь таких мешочков сколько… А будешь работать – и жить хорошо будет, и денег накопишь. Проститутки – это кто от Кольцевой до Мытищ вдоль дороги стоит, ляжки морозит…

– Работать?

– А ты думала? Еще учиться придется…

– В школе?

– А как же – в вечерней, рабочей молодежи, без отрыва от производства! – Галина Аркадьевна посмеялась, похлопала Алку по плечу, опустила руку на грудь, прихватила. – Давай-ка, раздевайся догола, накинь халат купальный и пойдем со мной.

– Куда?

– За кудыкину гору. На урок, – давай, давай, не тянись, ты не одна тут такая…

Разговор не испугал Алку и не обидел, – что она, кроме обид, видела-то? Она успокоилась даже – стало понятно, какой будет жизнь, пока, во всяком случае, – руками-то работать хуже небось… А так – хоть не даром давать…

На первом уроке, после очень горячей ванны, с Алкиным телом занимались сама Галина Аркадьевна и крупный немолодой мужик. С телом, да, – самой-то Алки – души ее – не было там; где она блуждала тогда – бог весть, но не было, иначе не снести б стыда. Моясь в душе после урока и чувствуя – вот странно-то! – не только усталость, а и крепкую бодрость, и легкую приятную боль в анусе, Алка крикнула через полуоткрытую дверь курящим в креслах Галине и мужику: «А платить сколько будут?» – «Тебе хватит», – ответили ей и «Класс девка! – Вот сучка!» – сказали друг другу. А потом, еще через неделю многих уроков, Алка начала работать. Она пока не успела понять, что стала очень красивой.

Давно-давно, когда пролетарии еще верили в справедливость и мудрость захватившей власть кровавой банды, причем – по правде-то говоря – таковы все правящие банды, им, пролетариям, внушали посредством лагерей и песенки, что труд «есть дело доблести и дело славы». Внушили. Пролетарии – люди скромные, – они решили в герои и к славе не рваться, – заставить их трудиться было очень трудно. Они начали потихоньку работать, только когда стало ясно – речь идет уже не о славе, а о вульгарной жратве… У Алки стимул к работе был еще весомей – ей совершенно не хотелось в мешок под воду. Она не знала, что метод не нов, – так топили в Босфоре султанских гаремных жен, прискучивших, к примеру. Конечно, мешок в прозрачной босфорской воде на каменистом дне выглядит намного красивей, чем в непроглядно мутной вечно холодной жидкости подмосковной речки, да еще среди всякого набросанного пролетариями дрэка… Но той, что в мешке, – не все ли равно? Вот Алла и трудилась на славу.

Ей, конечно, повезло, как везет на первых порах почти всем красивым, чем бы они ни занимались. Алку вывозили на обслуживание только уже известных среднего уровня клиентов, – берегли возможную приму, давали обтереться, опыта и чутья набраться телесного, – так перспективным боксерам не выводят на спарринг могучих уличных драчунов; ждали случая. Бывшие пролетарии, ставшие сначала братками, а потом и бизнесменами, быстро познали законы деловой жизни, – так брокер ждет наивысшего подъема цены какой-нибудь сои, чтобы стремительно продать имеющееся. Алку не спешили продавать как имеемое.

Случай… Странное на слух, это слово происходит, наверное, из лексикона коновалов и прочих животноводов, – стоит только попробовать сменить ударение, как сразу все ясно: команда, приказ, отмашка: «СлучАй!». А уж в той работе, которую трудила теперь Алка, важнее слова, пожалуй, и нет, причем в обоих вариантах. Ближе к зиме пожилой клиент, из тех, кому не отказывают никогда и ни в чем, заказал хозяевам Аллы труппу из трех девиц для постоянного обслуживания, – чтоб ни с кем больше. Взрослые женщины уже не нужны были ему – неинтересны, хватит, – а до юных совсем пионерок он не выстарел еще необходимо. Хотя, закажи он целиком пионерский отряд имени Маши Порываевой, – доставили бы в комплекте с горнами и барабаном. Что-то такое Алка слышала и о детской «клинике»…

Мужик оказался строгим и привередливым, и не дай было бог девчонкам что-нибудь перепутать из желавшегося ему, – ругался и дрался безжалостно. Целых четыре месяца жизнь у Алки была невеселая, – хозяин выделял из троицы именно ее, и приходилось многажды чуть не вылизывать тонким язычком обрюзгшее и покрытое густым седым волосом тело, пока ее товарки барахтали друг дружку оттопыренно, напоказ. Бывало и наоборот, да по-всякому было, как только не было. Исторгая из себя, наконец, с большим трудом густое и клейкое, хозяин добрел ненадолго, и в такой как раз момент он и подарил Алку своему гостю, которому та понравилась чрезвычайно. Развлекая одновременно и владельца своего, и его гостя, кого-то важного, девчонки чуть не из кожи лезли, старались. Визитер с восхищением глядел на Алку, когда она вдруг оказывалась перед ним в рост, и на фоне огромных окон в заснеженный сад видны ему были изысканные, где плавные, а где еще и по-девчоночьи ломкие, изгибы и переходы ее фигурки. Хозяин, поймав раз-другой восторженный этот взор, сказал гостю, что, по обычаю, отказываться от подарка нельзя, и следующим утром Алку отвезли в Москву. Хочет она этого или не хочет, ее, конечно, не спрашивали, – работа такая: повысили в должности – трудись еще больше.

Новая жизнь – содержанки – понравилась Алке. Сергею Петровичу, Сереже, Сереженьке – ах, милый, ах! – всего-то было сорок пять, сорок пять свежих и живых, без питья и куренья, с частой сауной и австрийскими-швейцарскими горными лыжами. В бане Сережа парился с Алкой, а на лыжах катался с женой и детьми, троими. Это Аллу не расстраивало – наоборот, свободного времени больше, да и не замуж же за него идти, как и то, что был Сергей Петрович выраженный натурал, – притворяться приходилось разве что больше и натуральнее; чувствительность Алкиного тела развилась почти уже предельно, а вот чувственность – как пропала тогда, так и все: ау, кто это там в кино визжит и подвывает, – да прикидываетесь вы все небось, подружки…