У своей двери на перилах крылечка, вернувшись переодеться для выезда, Г. А. заметил ту самую таблетку с фитильком, которую держал на пасхальной службе Михаил. По дорожке от ворот к столовой шла Азалия. Григорий Андреевич окликнул ее:

– Азалия, детка, потрудись, подойди ко мне!

– Иду! – ни тебе грусти в голосе, ни тебе стыда, – тяни, тяни, рыбачка, вываживай!

– Ну, я знаю, так что не переживай. Слушай…

– Да, поеду, все-таки недалеко от Москвы, а там – может…

– Может, может, все может. Только голову не теряй. Слушай, вот что – ты поедешь, передай Мише вот эту… свечечку. Примета такая: если кто твою пасхальную свечу возьмет – нехорошо это. Надо сохранить.

– Ладно, передам.

– Ну, пока, до ужина.

Это был первый случай в его немаленькой уже жизни, когда на вопрос «А ты что, со свечкой стоял?» он смог бы ответить утвердительно. Ловилось в тот день превосходно.

Глава первая. Впадение во грех

Молотком по пальцу – очень больно. Сами небось знаете. Или не молотком, но с размаху – тоже очень. Гришка с утра влепил себе по большому пальцу правой руки могучими клещами, сорвавшимися со шляпки толстого ржавого гвоздя, – как ухитрился… Он, Григорий, пытался вытащить гвоздяру из нужной ему старой доски, обустраивая себе комнатенку на втором этаже дачного родительского домика, – было там темновато и неуютно. Днем – еще ладно, было на что отвлечься. Но две ночи перед сном приходилось баюкать дергающий болью thumb, – английский в школе учили подробно. Этот самый «сам» – для первой согласной язык между зубов, последняя не произносится – пытался жить какой-то своей набухшей и напряженной жизнью, не согласуясь ни с ритмическими толчками крови, ни с позицией – вверх-вниз, налево-направо. Заснуть было трудно и трудно тем паче, что как раз правая-то рука и нужна была Григорию для непременной уже несколько лет предсонной процедуры. Другой Сам, Самый Сам, со своей, как было известно Гришке из анекдота, головой, которая сама и думает, левой руке подчинялся неохотно, сбоил, норовил уклониться, а еще и боль в правой мешала разворачиваться перед закрытыми глазами стремительным сладким картинкам.

Лет десяти, сидя в ванне и не имея склонности к водоплавающим игрушкам, а скучно же, начал Гриша теребить подававший невнятные сигналы membrum virile. Изумясь результату, вдохновленный мальчик решил было, что открыл нечто новое в человечьей природе и что надо поведать об этом urbi et orbi, но сообразил таки – вряд ли, не он первый мается бездельем в теплой воде. А чуть погодя попалась ему в руки затрепанная книжка Горького «Дело Артамоновых», нудятина – да ну, но, прежде чем бросить, он успел прочитать на давно пожелтевших страницах про какого-то негодяйского пацана, занимавшегося тем же, – значит, знают… Взрослые, явно на всякий случай назидая, рассказывали время от времени разное – про то, как у безобразников растут волосы на ладонях, про смертельно усыхающий спинной мозг. Гриша послушно пугался, но уж больно приятным было опасное безобразие – не бросал. Пятнадцатилетним Гришка прочитал у Юлиана Семенова, как Гитлер бранит Гесса, заснятого людьми Гиммлера в сортире: «Негодяй! Вы грешите ононом!», а из разных других книжонок уже знал, что грешника, всуе, а не всунув, изливавшего семя на землю, звали Онан. Почему нет ему памятника, вот писающему мальчику – мильон, потому что все мальчики писают где ни попадя, а это самое – не все, что ли? Кроме многих очевидных для Григория от этого занятия плюсов – удовольствие дармовое, а также отсутствие поллюций и прыщей на лице, был и один существенный минус – к нынешним своим шестнадцати он был девственником. Возможности изменить статус были, были, конечно, и немало, – стремления не хватало. А так бы он их всех, – ну почти всех, на всех-то кого хватит?

Гришка не знал, не помнил – так, что когда ему было года четыре, нянечки позвали пришедшую за ним в детсад мать – тс-с! – посмотреть. Мальчик спал, откинув жаркое в мае одеяло, и странно в центре детского, кукольного еще тела выглядел восклицательно устремленный в потолок, не плюющий пока в окружающих, но уже очевидно самодостаточный нахальный предметик. «У-у, мужичила будет», – сказали няньки матери, а та, рассердившись отчего-то – почему? – сильно нашлепала едва разбуженного сына. Он заплакал, так и не поняв – за что? Григорьево подсознание хранило до поры от его разума эту ссадину, – так нескладности тела таятся под одеждой, так пропеченное тесто прячет загадку начинки – кусай, пробуй, знай. Понравится, не понравится – как получится, фифти-фифти, – вот Гришка пока и не пробовал, не пытался: кто его знает, как оно там… Но хотелось – пробовать, ух как хотелось.

Бесплодно пока доцветало и это дачное лето, последнее школьное, жаркое, ветреное, будившее среди ночи опасными грозами, сыпавшее не раз градом на безмятежные после полудня улочки и участки, побивая даже стекла парников и оставляя круглые дырочки на кабачковых лопухах. Расшибленный палец не мешал играть в футбол на круглой поляне близкого к дачам леса, хотя к концу июля надоел уже и футбол. Передыхали от беготни и пиханья в березовой тени уходящего вниз к речке Яхроме косогора. Курили – кто «Opal», кто «Приму», кто отвратные индийские с вишневым ароматом «Seven hills», а на предыдущем перекуре раздербанили спертую кем-то у родителей пачку аж «Аполлон – Союза», причем приврано было, что оттуда, мол, привезено – с Байконура. Никто, конечно, не поверил, но все согласились – причастность к высокому, как же. От реки, таинственно в лесном невнятном полумраке, пахло зацветшей полустоячей водой и лягушачьими болотцами вдоль берега. Гладкие купальщицы на сыром травянистом пляже появлялись довольно редко, больше по выходным, и то – с папами-мамами, а то и с женихами-мужьями – не подступишься; так, издалека, лупи глаза да обсуждай стати критически, – не свое ж. Опять же – вот-вот Илья-пророк, когда олень в воде рога мочит, не будет и пляжа. Почему-то в этот год девчонок, пригодных по возрасту и легконравию к троганью возле ночного костра, было мало. Тяжкий это возраст – шестнадцать; красотки-одногодки уже имеют хахалей постарше, а мелких или страшненьких кадрить – от приятелей неудобно.

– Да хоть бы и страшненькую, но чтоб наверняка, без этого – ходи, ухаживай… – сказал Гришке дачный его дружок Вовка, лежащий, как в кресле, в отрытых временем древних корнях огромной березы.

Ствол ее – с роста человечьего и выше – испещряли черные продолговатые отверстия, из которых каждый апрель по воткнутой в ножевой пробой щепке истекает прохладный сок.

– А что – ухаживай? Можно и поухаживать, а потом обломит в наглую, – иди, гуляй. Надо ей, щас…

– А то – надо, конечно, – уверенно, будто себя убеждая, проговорил Вовка, – надо, а как же. И вообще – лучше жениться, – неожиданно вывел он, – так чтоб точно – каждый вторник и пятницу, без балды…

– Балды, елды, имам баялды, – срифмовал пробовавший тогда писать стишки Григорий. – А в среду и субботу – как?

– Ладно – в среду, тоже… Ты вторник еще отработай – каждый-то…

– Трудодни, что ль, считать будете? – хохотнул Гришка. – И теща – как бригадир в колхозе: норма выработки, Паша Ангелина, ага, Мамлакат Нахангова, социализм – это учет и контроль. А коммунизм – плюс электрификация всей страны, – Вовка, ой, не могу, только при включенной люстре придется…

– Ну, пошел… – Володя не любил над собой хохмачества. – Вот, кстати, – ловко перевел он разговор, – у Василиски вот – щелка узкая-узкая, она ж худышка, тесная – не просунешь…