– Ты откуда знаешь? – ревность мгновенна.

– Чую.

Так разговаривали они часто.

Сидевший у соседней березы другой Вовка, на два года моложе, но имевший старшего брата Сашку, первого среди них футболиста, громко ни с того ни с сего завел свое привычное: «А бабы – дуры, бабы – дуры, а бабы – бешеный народ, а как увидят помидоры, так сразу лезут в огород…» Гришка оглянулся и – закрутил головой, лохматой за лето, зажмурился даже, – так не бывает. Вот только же что токовали они с Вовкой о запретной женской плоти; услышал, что ли, Бог их скулеж безотрадный, – нате вам! Может, и услышал… А может, не Бог…

От ложбинки, разделявшей футбольный холм с другой лесистой возвышенностью, прыгая высоко и длинно через пропадающий в траве ручей, поднимались девушки – десятка полтора, в длинноватых спортивных трусах и х/б советских спортивных футболках, ярких, впрочем, не совсем магазинных, разноцветных, плотных. Сразу все вспомнили, что ниже по речной долине, между Ильинским и Шустино, на грибном пригорке был спортивный какой-то лагерек, – то-то время от времени встречались на дорожном асфальте пыхтящие парняги на лыжах-роликах. Так там и девчонки есть? Девчачья группка уплотнилась, слилась в комок, двинулась к поляне. Все поднялись, – кто отряхивал отвисшие за лето в коленях и в заднице трикотажные штанцы от налипшей выгоревшей травы, кто ерошил влажные на головах волосы, кто, потупясь и набычась, правил осанку, наливая свежей кровью бицепсы и прочую мускулатуру. Попереглядывались – все понятно? – ну! – кто говорить будет? – и Гришка, – кому ж еще, говорливому, шагнул девчонкам навстречу.

– Девчонки, привет! Вы из лагеря, что ли?

– Да. – Ну да. – Какая разница. – Привет! – Ну, напоролись… – Салют, мальчишки! – Вон тот, смотри, здоровый какой…

– Гуляете, что ли? Или пробежку сачкуете?

– Вам-то что? – Сачкуем! – Гуляем, и что? – Вон тот, смотри…

– Давайте поиграем, что ли, во что-нибудь?

– Во что? – в голову той свинки, которой построились дамы, выдвинулась самая из них крупная и некрасивая, подбоченилась, – так во главе коровьего стадца идет иногда хоть и комолая, но с выменем самым большим, громомычащая буренка. – Во что играть?

– Ну, в футбол-то вам не с руки, тьфу, не с ноги, – вон, ноги-то у всех голые, синяков набьете, – жалко, зачем?

– Ну?

– Давайте в регби, – Гришка оглянулся на своих, оскалился. – Правила свободные, ворота – вон они, в захват валить, локтем не бить, вас больше, нас меньше…

– Футбольным мячом? Нет уж, на фиг, все сиськи нам отобьете…

– У нас волейбольный есть, да он подспущенный, разве что в захвате помнем, а? – Гришка опять оглянулся с бодрым подмигиванием, и компашка заржала с надеждой.

– Ладно… Доберетесь – дело ваше… Давай, девки, – вон те ворота наши!

Минут через сорок кромешной толкотни, визга и воплей девчонки ушли, сказав, что им пора на ужин, и вообще. Потные, в пыли извалянные, мальчишки возвращались на дачи, толком никого и не пощупав ни разу, – женсчины оказались гандболистками, привыкшими плечо в плечо, грудь в грудь, бедро в бедро, – а мякоть у них есть, в принципе? Два вывиха, четыре разбитых носа, ушибов – без счета, а Гришке еще кто-то и на палец разбитый повалился, – аж замяукал Григорий.

В сумерках уже, проходя мимо Василискиного участка, Вовка вздохнул и – опять за свое:

– Вот Ваське бы вдуть, а? Узость прожать…

– Кончай, а… – обозлился с чего-то Гришка. – Прожмешь – скажешь.

– Не скажу, хрен-то, – сказал Вовка, тоже сердясь. – Давай, все, зайду завтра.

За ночь переменилась погода, как часто бывает здесь, у Клинско-Дмитровской гряды, – наползла от севера хмарь, попрохладнело. С канала, реки и близких водохранилищ поднялся прозрачный туман, стало сыро и маетно как-то, и солнце в полдень угадывалось на небе только светлым пятном. Приехал из Москвы Гришкин отец, отругал, как водится, за безделье – щебенка из кучи в переулке не растащена по дорожкам, но больше так – для профилактики. Забрав с собой Гришкиных пятилетнюю сестру и бабушку, – какие-то у них были в Москве медицинские надобности, отец отбыл, наконец, – ладно! Пришел Вовка, ведя в поводу велосипед, все у него цепь слетала. Перемазав руки, натянули цепь, отмылись, Гришка взял свой «Минск», за которым он тоже плохо следил, поехали прокатиться. Окрестные места, сами по себе хороши, для катанья годились мало – то со спуска несешься, то в гору тужишь, – недолго проездили. Близко уже к повороту на их с Вовкой улочку из железной калитки неприметного прежде участка вышла с полуоборотом – закрыть щеколду – среднего роста девица. Не подойдя, успели оглядеть – плотненькая, в теле, глаза темные, ноги недлинные, полноватые – но есть! Ноги же! Навстречу идут! Познакомились быстренько, договорились встретиться вечерком – нет-нет, мы не такие, – погуляем, поговорим, так просто… «Правильно, правильно она тебя поняла», как сказала прозорливая бабулька в хорошем фильме.

Ну вот, думал Гришка, идя уже один по своему переулочку, Самое Первое-то грехопадение тоже ведь в саду приключилось, в Эдемском, да. «Адам, – спросила Ева, – ты меня будешь любить?» – «А что, – вопросом ответил Адам, – разве есть варианты?» Здесь ведь так же – яблони, яблони, да вишни кое-где хилые… Когда новознакомая Таня ушла, Вовка и Гришка, поспорив малость, проблему выбора решили просто, как им казалось, – подбросили монетку. Выпало – Гришке. Ни Вовка, ни Гришка, ни Таня не знали тогда, конечно, – откуда бы им знать, что Грех Первый вовсе не соитие, ибо сказано было заранее «плодитесь, мол, и размножайтесь», но – непослушание, – не хрен было яблоки без разрешения рвать, пытаться Богу уподобиться, знать чего не положено – ишь, понимашь… Не знали они и того (а уж это знание, точно, дается только личным опытом, на праотцах не выедешь), что чего хочет женщина – того хочет Бог. Вот если не хочет… А они – монетку…

С прогулки, еще не стемнело, Гришка возвращался в смущении, в грусти и в злости – на весь мир злости, на всех, на себя, на себя. На себя. Он оказался робок. Снова. Гуляя с девчонкой вдоль опушек, говорил, говорил, говорил, – а-а, да ты умник, ну ладно… Чего ждал-то – что она сама целоваться полезет? Не дождался, ясно. Нет бы… Чего там – сам дурак, у-у, мудило грешное… Хе-хе – безгрешное… Подходя к своей калитке, сквозь редкий штакетник соседского участка и подсыхающие уже смородиновые листья Гришка увидел знакомый объемный зад соседки Лены. По-другому назвать эту часть соседкиного тела было просто нельзя – зад, именно, – в коричневых выцветших шортах, он помещался среди аскетического антуража подмосковного огорода, как некий памятник тщете ковырянья в этой скудной земле. К нему, к заду склонившейся над грядкой соседки и обратился Гришка с отчаянья: