Поздней весною 1602 г. ездил он с Антипом Бажеником на Печорское устье. Бежали их нарты три дня вдоль низкого, слившегося со льдом берега, а затем — по морскому льду. Всюду стоял нетронутый и неломаный лед, крепкий, двухлетний. Огромные ледяные поля тянулись до самого Югорского Шара, что подтвердили встретившиеся на побережье самоеды, пришедшие из Карской губы. Вернулись мореходы к судам невеселые — боялись снова из-за льдов не попасть в Мангазею. Однако москвитин Первый Тарутин и пустозерец Семен Серебряник, собиравшиеся в Сибирь и хорошо знавшие повадки моря-океана, успокоили мореходов: изменится-де погода, подует южак и ото льдов этих следа не останется. Поэтому работы на плотбищах не прекращали. Плотники готовили к походу четыре коча. По примеру Леонтия Плехана на них набили ледовые пояса и бортовые кили — колоды.

В конце июня наступили в Пустозере по-настоящему летние дни. Правда, в последние недели установилось безветрие, и совсем приуныли мореходы. Но вот на петров день погода резко изменилась, задул с юга ветер, поплыли на море черные тучи, брызнул дождь. Напилась влажная земля окрестных болот свежей дождевой водой. Зацвел багульник. Поднялись и другие травы. Заспешили мангазейщики. Кочи загружали ржаной и овсяной мукой, ушивали паруса, крепили веревки на щеглах [20] . Все кипело вокруг. В петров день суда вышли в устье Печоры. Спешили мореходы, хотели как можно скорей попасть в Югорский Шар и в Карское море. Льды уже везде отступили, их белые края едва виднелись вдали.

Караван по Мангазейскому морскому пути повел опытный Михаил Дурасов. Знал он опасные мели и фарватеры и вел кочи так, что на предельной воде не садились на мель.

Леонтию все было в диковинку. Дивился он, проходя Югорским Шаром, на голую безлесную тундру, на гористый каменный берег острова Вайгач. Узнал он от старожилов, промышлявших на море моржа, что никто не ходил вокруг этого острова, потому что «отошел остров далеко в море», да и обычно здесь «льды великие стоят».

По Югорскому Шару из опасения сесть на мель двигались осторожно, на веслах. Гребли, пока не настала ночь. А утром оказались в Карском, или Нярзомском, море [21] . Льды и здесь отошли от берегов и освободили проход судам.

По Карской губе кочи ходили двумя путями. Когда встречался лед, то двигались вдоль берега на реку Кару и оттуда шли в виду Ямала. Если льда не было, то отправлялись напрямик, срезая кут. Этот путь был короче, но здесь от кормщиков требовалась отличная ориентировка в море. Без матки-компаса и чертежа-карты ходить к Ямалу не решались. На этот раз все были за то, чтобы идти напрямик. И Плехан, и Баженик согласились с Серебряником. Действительно, следовало спешить к устью Мутной реки, откуда предстоял тяжелый путь через ямальский волок. Река Мутная славилась своим на редкость извилистым руслом. В сухое лето она так мелела, что мореходы застревали в ней надолго. Да и в обычное лето она капризничала и зависела от моря: в приливные часы и дни в реку нагоняло воду и только тогда можно было передвигаться по ней.

Два дня вел Серебряник кочи к Мутной и ни разу не ошибся, точно угадал ее устье. Но прилив еще не настал, и пришлось ожидать… Высыпали мужики на берег поразмяться, пострелять дичь, половить рыбу, запастись дровами, которых в ямальской тундре не сыщешь и днем с огнем. Плехан и Баженик ходили далеко в тундру. Бродили они по ёрнику, мелкому лесу, который и от земли-то поднимался на пол-аршина. Там встретили «карачаевскую самоядь».

Шли самоеды с северной части полуострова к реке Мутной, чтобы возить на оленях через волок и по рекам товары торговых и промышленных людей. Платили им побрякушками, одекуем, колокольцами, кормили хлебом, угощали вином.

К возвращению Плехана и Баженика начался долгожданный прилив. Кочи только вошли в Мутную, а дальше их пришлось тянуть бечевой. С одной стороны реки на оленях тянули самоеды, с другой — мангазейщики. В день делали не более 5–6 верст.

Река Мутная впадала в озеро. Рядом с ним находилось другое, а за тем и третье. Из-за мелкого дна тянуть груженые кочи считалось опасным. Поэтому товары перекладывали на небольшие паузки и перевозили через озера. А кочи перетаскивали через небольшой волок. Делали это обычно так: надевали на укрепленный шест пустую бочку, проделывали в ней отверстие, просовывали рычаги и, вращая бочку, наматывали на нее конец каната, прикрепленного к судну. Трудились до седьмого пота. Особенно доставалось на крутом волоке. На волоковую работу обычно уходило дней пять.

Третье озеро называлось Зеленым. Из него вытекала река Зеленая, еще более извилистая и капризная. Впадала она в Обскую губу.

Леонтий Плехан работал вместе со всеми. Сгружал товары на паузки, тянул бечеву. Особенно досталось ему, когда коч тащили по Зеленой. Уставал он. К вечеру, как сноп, валился на землю и беспробудно спал, а с утра снова брался за дело. И уж не рад он был, что пошел в Мангазею, да манили его рассказы о «златокипящей сибирской землице», обещавшие добрый промысел и привольную жизнь среди неведомых народов. Многие так поступали и так жили до него. После того, как царь Борис выдал поморам грамоту на свободные промыслы в Мангазее, сотни крестьян собирались в Сибирь.

В конце августа караван пустозерских кочей, преодолев ямальские волоки, вышел в устье реки Зеленой. А впереди лежало море — Обская губа. Опытные промышленники считали, что если до конца августа не попасть в Обскую губу, то переплыть ее позднее будет невозможно. Дуют в сентябре и октябре сильные северные ветры, хоть и попутные, но опасные, так как нагоняют из океана большие льды, пройти через которые кочи не могут. В июле и августе северные ветры — помощники поморов. Они всегда попутные для тех, кто идет в реку Таз. В августе в Обской и Тазовской губах льда почти не бывает.