Два дня пробыли кочи в устье реки Зеленой: сгружали с паузков товары, поднимали их на палубу. И затем снова в дорогу. От устья Зеленой реки до заворота из Обской в Тазовскую губу шли напрямик. При попутном ветре на это требовался всего один день. Остановка делалась на мысе — завороте, где стояло несколько поморских летних изб, клетей и амбаров. Сюда приходили из тундры целые роды «кровавой» и «пуровской самояди», торговали соболями и песцами. Считался поворот из Обской в Тазовскую губу одним из самых опасных участков на всем Мангазейском морском пути. Часто здесь било кочи о камни, попадали они в ледовый плен. Не любили мореходы этого, как они называли, заворота, но обойти его не могли.

Пустозерские кочи прошли его благополучно и через два дня, подгоняемые попутным ветром, прибыли в устье реки Таз. Здесь также сошли на берег. На этот раз встретили юрты кочевых самоедов и от них услышали тревожную весть о том, что далеко отсюда, «на солнце итти», поставлен царский острог и в нем — воеводы со стрельцами. Не поверили пустозерцы этому рассказу — не могли понять, как и каким путем попало в Мангазею царское войско. Но на третий день своего похода, а на тридцатый день выхода из Пустозерска, в канун осеннего праздника покрова (1 октября), смогли и сами убедиться в его правдивости. Когда кочи пристали к старому поморскому городку, построенному лет за тридцать до этого, бывалые люди не узнали его. Вместо полуземлянок и сараев стоял, возвышаясь над Тазом-рекой, уже не городок, а целый острог — укрепление, обнесенное тыном. Внутри острога находилась съезжая изба и воеводский двор, а по углам — башни с бойницами. И едва втянули они свои суда в соседние речки, как явился к ним стрелец и потребовал быть в съезжей избе непременно. Переглянулись между собой мореходы, но виду не показали, что и без этого расстроились. Ведь от воевод и стрельцов милости не жди. В течение двух лет шли они в Мангазею, рисковали жизнью, работали день и ночь, живя одной надеждой на свободный и удачный промысел, гарантированный им царской жалованной грамотой. Но, видать, все переменилось. Это и подтвердили воеводы Мосальский и Пушкин в съезжей избе. Заявили они первым поморам, прибывшим в Мангазейский острог, что царская грамота 1600 г. на Двину в новом Мангазейском уезде силы не имеет и что десятинную пошлину надлежит платить здесь, а не в Окладницкой слободке. Зачитали им и наказную память Мосальскому и Пушкину. А в грамоте той велено всем промышленным и торговым людям Московского государства, приезжающим на Таз и Енисей, торговать с местным населением только после сбора ясака. Нарушителям этого нового правила грозила суровая кара. Новое правило, по существу, лишало промышленников и торговцев преимущества вести торговлю в любое время и приобретать лучших соболей до сбора ясака. Теперь им предстояло потесниться, уйти из тех районов, куда приходили стрелецкие отряды, так как после стрелецких поборов «продажных» соболей обычно не оставалось. Это правило вынуждало промышленников отыскивать «новые землицы», а вслед за ними прокладывали путь туда стрельцы и казаки. И выходило, что крестьяне снова попадали под власть царских воевод и государя. Поняли мангазейщики, что пришел конец их вольнице — обошел их царь Борис Федорович, выдал им жалованную грамоту, потерявшую силу уже в год ее обнародования. Поняли, но про себя подумали, что не все потеряно — известны им пути в новые земли, на новые реки, куда и «топор с косой» никогда не ходили, надеялись, что найдут в «новых землицах» богатые соболиные угодья, вернутся к себе на родину не с пустыми руками. Да и в старых у мангазейских самоедов и остяков есть еще что менять. Со многими самоедскими и остяцкими князцами и старейшинами вели они долгие годы прибыльную торговлю — дружили. Нравились им их дочери — хорошие охотницы и смелые женщины.

Некоторые молодые русские парни подолгу жили в юртах, вели совместный промысел и нередко женились, и детей имели — таких же, как матери, широкоскулых мальчишек и девчонок, с глазами цвета спелой вишни. Тобольские стрельцы и казаки не знали языка самоедов и остяков, поэтому и в остроге, и при сборе ясака выбирали толмачей из числа знающих русский язык самоедских женщин. А те толмачили всегда в пользу своих русских мужей — скрывали их соболиные промыслы, упромышленную пушнину. Надеялись пустозерцы и на то, что среди целовальников найдутся свои люди — выручат. С такой мыслью отправились они на промысел в тайгу.

А Данила Наумов подумал, как он был прав, когда предполагал, что Леонтий Плехан встретится с мангазейскими воеводами и что это первое плавание поморов в Мангазейский острог скажется на всей судьбе Мангазеи.

Дела надолго оторвали Данилу Наумова от вечернего занятия, а вместе с тем ему удалось выяснить далеко не все о Мангазее. Он уже знал о поморах-мангазейщиках, о тех путях, которые они освоили, и которыми ходили из своих слобод и городов на реку Таз, о Мангазейском морском ходе. Знал даже некоторых из мангазейщиков по имени и отчеству, выяснил и то, почему Борис Годунов послал на реку Таз первых воевод и построил Мангазейский острог. Но когда и кем был построен город Мангазея, ответа не нашел. Только вернувшись из трехнедельной поездки по Нижней Тунгуске, где пришлось заниматься сбором ясака, Данила возобновил свое чтение. На глаза попался интересный документ — «Список мангазейскому городу, и наряду, и зелью, и свинцу и всяким пушечным запасам, и что в Мангазейском городе всяких служилых людей, и что кому им мангазейским служилым людям государева царева и великого князя Михаила Федоровича всеа Руси оклад, денежное и хлебное жалованье». Составили этот список при воеводах Ефиме Мышецком и Андрее Волохове в 1626 г. Однако в «Расписном списке» не говорилось, зачем понадобилось строить на реке Таз город вместо острога, кто его строил и когда. Поэтому, как всегда в таких случаях, Наумов обратился к русским и сибирским летописям.

В 1601–1603 гг. Россию поразил страшный голод, особенно северные и центральные уезды. Тысячи крестьян бежали от помещиков, спасаясь от крепостной неволи и голода, в Северскую Украину. В 1603 г. на юге вспыхнуло первое крупное открытое восстание крестьян против феодалов. Борису Годунову пришлось отбиваться от полчищ, подступивших к Москве. В 1604 г. русскую границу перешел самозванец, объявивший себя царевичем Дмитрием, сыном Ивана Грозного, якобы спасшимся от убийц в Угличе. В апреле 1605 г. скоропостижно скончался Борис Годунов. Центральная власть была ослаблена. В стране наступила «смута». Ослаблена была царская власть и в Сибири. В малодоступные районы Сибири хлынул поток беглых крестьян. По Мангазейскому морскому ходу через Ямал и по «Черезкаменному пути» шли обездоленные люди. В Сибири они искали спасения от своих поработителей, польско-литовских и шведских войск. Многие из них заводили здесь «бунты» в ответ на притиснения воевод, подбивали на такие выступления местное население, недовольное царскими поборами. Росло с каждым годом сопротивление самоедов и остяков. При первых же попытках покорить их организовывались они в значительные группы и нападали на стрелецкие отряды. По рассказу березовского казака Нестерка Иванова, в 1604 г. «сидел он, Нестерка, на Енисее от самояди в осаде восемнадцать недель». Подступили самоеды и к Мангазейскому острогу, и стрельцы с трудом их отбили.

Правда, к 1607 г. воеводам удалось подчинить своей власти значительную территорию на реке Таз и на Оби. В ясачной книге Мангазеи под 1607 г. отмечено, что платили ясак самоеды рода Мангазеянин непосредственно в острог, а самоеды под именем инбаки, жившие в верховьях реки Таз, — в Инбацкое зимовье. Казаки и стрельцы дошли и до верховьев Енисея, где обязали остяцкий род Ектесей платить ясак. Продвижение их отмечено и в сторону реки Турухан, где была объясачена «туруханская самоядь». А березовский казак Микула Кашлымов проник даже на Нижнюю Тунгуску и собрал дань с кочевавшего там лесного племени тунгусов.

Тобольские воеводы — единственные в те «смутные годы» правители Сибири — всемерно стремились укрепить и расширить Мангазейский острог. Вот почему, отпуская на реку Таз воевод Булдакова и Елчанинова, они приказали укрепить острог, поставить гостиный двор для торговых людей, выдали им 10 пудов пороха и свинца. Не рассчитывая, очевидно, на крепость острожных стен, просили их быть поласковее с ясачным населением, пригласить лучших людей в съезжую избу — «из волостей и из юртов, по скольку человек пригож, а самим в съезжей избе быти в цветном платье, и сказати им потомуж государево царево и великого князя Бориса Федоровича… жалованное слово, что царское величество их пожаловали, велели их во всем беречи, чтоб им насильство и убытка и продажи ни которые ни от кого не было, а ясаков лишних имать с них и вновь прибавливать не велел… А с бедных людей, кому платить ясаков не мочно, по сыску, имать ясаков не велел, чтоб им мангазейским и енисейским всяким людям ни в чем нужи не было; и они б, мангазейская и енисейская самоядь, всякие люди жили в царском жалованье в покое и в тишине…». Воеводам надлежало накормить и напоить старейшин родов и отпустить их домой. А что касается служилых людей, стрельцов и казаков, то тобольские воеводы записали особым пунктом: «смотрети и беречи накрепко, чтоб оне не воровали и не грабили, и мангазейской самояди и торговым людям насильства и продажи и убытков не чинили». Мангазейских воевод предупреждали о том, чтобы следили за теми, кто подстрекает самоедов и остяков на восстание против царя. В наказной памяти не забыты были и меры, так сказать, духовного свойства. С воеводами направлялся в Мангазею «на житье» поп Яков с женою и с детьми. Вез он туда «церковное строение, образа, книги и колокола».

Однако все эти меры не гарантировали безопасность небольшого Мангазейского острога, и поэтому в 1606 г., направляя на реку Таз — уже от имени самозванца Лжедмитрия I — воевод Давыда Васильевича Жеребцова и письменного голову Курдюка Петровича Давыдова, Тобольск распорядился построить на месте острога Мангазейский город. То, что этот город был срублен при Жеребцове и Давыдове, Данила Наумов нашел точные документальные доказательства. В древней летописи Мангазеи, которая велась в соборной церкви Троицы, он отыскал такую запись: «Во 115 (1607) году зарублен город Мангазея на Тазу реке, а зарубил тот город Давыд Жеребцов». Сопоставляя наказные памяти первых воевод, он увидел, что именно после Давыда Жеребцова в них стали писать отсутствующую в прежних документах фразу, а именно: принять дела у Жеребцова и Давыдова «от города и острога и на городе и на остроге наряд и казну зелья…». В наказах до Жеребцова она читалась так: принять «…острог и на остроге наряд, и казну зелья». Наказ, в котором впервые упоминалось слово «город», выдан в 1608 г. мангазейским воеводам Ивану Нелединскому и письменному голове Степану Забелину от имени царя Василия Ивановича Шуйского. Итак, выходило, что город Мангазея был построен при воеводах Жеребцове и Давыдове.