***Должно быть, Ева и Адам цены не ведали годам,не каждому давая имя. А ты ведешь им строгий счет,и дни твои — как вьючный скот, клейменый цифрами густыми,бредет, мычит во все концы — чтоб пастухи его, слепцы(их пятеро), над мерзлой ямой тянули пальцы в пустотуморозную, и на лету латали скорбью покаяннойпрорехи в ткани мировой. Лежишь, укрывшись с головой,и вдруг как бы кошачий коготь царапнет — тоньше, чем игла —узор морозного стекла — и время светится. Должно быть,холодный ангел Азраил ночную землю озарилзвездой зеленою, приблудной, звездой падучей, о шестикрылах, лепечущей «прости» неверной тверди многолюдной.***Спят друзья мои в голубых гробах. И не видят созвездий, гдетридцатитрехлетний идет рыбак по волнующейся воде.За стеной гитарное трень да брень, знать, соседа гнетет тоска.Я один в дому и жужжит мигрень зимней мухою у виска,Я исправно отдал ночной улов перекупщику, и притих,я не помню, сколько их было, слов, и рифмованных и простых,на смену грусти приходит злость — отпусти, я кричу, не мучь —но она острее, чем рыбья кость, и светлее, чем звездный луч.***Я шагал с эпохой в ногу, знал поэтов и певцов,знал художников немного, и известных мудрецов.Рассуждал о коммунизме, о стихах, о смысле жизни,или шахматной игрой с ними тешился порой.И не просто для забавы эти творческие львыговорили мне, что слава слаще меда и халвы —что в виду они имели сочиняя эту речь,олимпийцы, чем хотели друга скромного увлечь?Слава — яркая заплата. Это Пушкин написал.Но она же и зарплата, и шампанского бокал.Был я полностью согласен и завистливо глядел,представлялся мне прекрасен этот радостный удел.Но успешно миновала юность робкая моя.И давно забочусь мало о таких моментах я.Больше нет советской власти, лишь доносится в ночи:не ищи, бахытик, счастья, легкой смерти не ищи.Даже слава — только слово, уходящее во сне,вроде саши соколова по серебряной лыжне,вроде рюмки алкоголя, вроде флоксов на столе —вроде ветра в чистом поле, в вологодском феврале…***Переживешь дурные времена,хлебнешь вины и океанской пены,солжешь, предашь — и вдруг очнешься наокраине декабрьской ойкумены.Пустой собор в строительных лесах.Добро в мешок собрав неторопливо,с морскою солью в светлых волосахночь-нищенка спускается к заливу.Ступай за ней, куда глаза глядят,расплачиваясь с шорохом прибоя…Не здесь ли разместился зимний аддля мертвых душ, которым нет покоя,не здесь ли вьется в ледяной волнеглухой дельфин, и как-то виноваточадит свеча в оставленном окне?Жизнь хороша, особенно к закату,и молча смотрит на своих детей,как Сириус в рождественскую стужу,дух, отделивший мясо от костей,твердь — от воды, и женщину от мужа.***С. К.Для чего радел и о ком скорбелугловатый город — кирпичен, бел,черен, будто эскиз кубиста?Если лет на двадцать присниться вспять —там такие звезды взойдут опятьнад моей страной, среди тьмы и свиста.Там безглазый месяц в ночи течет,и летучим строчкам потерян счети полна друзьями моя квартира.Льется спирт рекой, жаль, закуски нет,и красавец пригов во цвете летпроизносит опус в защиту мира.Если явь одна, то родную речьне продать, не выпить, не сбросить с плеч —и корысти нет от пути земного,потому что время бежит в одномнаправлении, потому что домразвалившийся не отстроить снова.На прощанье крикнуть: я есть, я был.Я еще успею. Я вас любил.Обернуться, сумерки выбирая —где сердечник бродский, угрюмства друг,выпускал треску из холодных рукв океан морской без конца и края.И пускай прошел и монгол, и скифдухоту безмерных глубин морскихесть на свете бездны еще бездонней,но для Бога времени нет, и вновьбудто зверь бездомный дрожит любовь,будто шар земной меж его ладоней.***Не гляди под вечер в колодец минувших лет —там еще дрожит раскаленный, летучий следотдаленных звезд, дотлевающих в млечной Лете,да кривое ведро на ржавеющей спит цепи,и дубовый ворот, что ворог, скрипит: терпи,и русалка влажные вяжет сети.Если даже вода, как время, дается в долг,то в сырую овечью шерсть, в небеленый шелкзавернись, как гусеница в июле.Не дойди до главной развилки земных дорог,человек от печали вскрикнет, умрет пророк.Только Бог останется — потому ли,что однажды в кровавой славе сошел с креста —(не гляди в пустынный колодец, где ночь густа),и хулу на него, что затвор, взводили?Посмотри на юго-восток, где велик Аллах,где спускается с неба друг о шести крылах,чтобы встать на колени лицом к Медине.Как недобро блещет на солнце его броня!И покуда кочевник молит: не тронь меня,у него огня и воды достанетдля семи таких: будто нож, раскаленный щупопускает он в обгорелый, забытый сруб,чтобы вспыхнула каждая связка в твоей гортани.***Засыпая в гостинице, где вечереет рано,где в соседнем номере мучат гитару спьяну,слишком ясно видишь, теряя остатки хмеля:ты такой же точно, как те, что давно отпели,ты на том же лежишь столе, за которым, лепешку скомкав,пожирает безмозглый Хронос своих потомков.Свернут в трубочку жесткий день, что плакат музейный.Продираясь лазейкой, норкою муравейной,в тишине паучьей, где резок крахмальный шорох,каменеет время, в агатовых спит узорах,лишь в подземном царстве, любови достигнуть дабы,Кантемир рыдает, слагая свои силлабы.Засыпая в гостинице с каменными полами,вспоминаешь не землю, не лед, — океан и пламя,но ни сахару нет, ни сыру полночным мышкам.Удалась ли жизнь? так легко прошептать: не слишком.Суетился, пил, утешался святою ложью —и гремел трамвай, как монетка в копилке Божьей.Был один роман, в наше время таких уж нету,там герой, терзаясь, до смерти стремился к свету.Не за этой ли книжкой Паоло любил Франческу?Сквознячок тревожит утлую занавеску,не за ней ли, пасьянс шекспировский составляя,неудачник-князь поминает свою Аглаю?Льется, льется безмолвных звезд молодое млеко,а вокруг него — черный и долгий, как холст Эль Греко,на котором сереют рубахи, доспехи, губы,и воркует голубь, и ангелы дуют в трубы,и надежде еще блестеть в человеке детскомпозолотой тесной на тонком клинке толедском,а еще — полыхает огненным выход тихийдля твоей заступницы, для ткачихи,по утрам распускающей бархат синий.Удалась ли жизнь? Шелестит над морской пустынейне ответ, а ветер, не знающий тьмы и веры,выгибая холщовый парус твоей триеры.
Сочинитель звезд
***Расскажи, возмечтавший о славеи о праве на часть бытия,как водою двоящейся явиумывается воля твоя,как с голгофою под головою,с черным волком на длинном ремнечеловечество спит молодоеи мурлычет, и плачет во сне —а над ним, словно жезл фараона,словно дивное веретено,полыхают огни Орионаи свободно, и зло, и темно,и расшит поэтическим вздоромвещий купол — и в клещи зажат,там, где сокол, стервятник и вороннад кастальскою степью кружат…
