***Над огромною рекою в неподкупную веснуКнигу ветхую закрою, молча веки разомкну,Различая в бездне чудной проплывающий ледок —Сине-серый, изумрудный, нежный, гиблый холодок.Дай пожить еще минутку в этой медленной игрешумной крови и рассудку, будто брату и сестре,лед прозрачнее алмаза тихо тает там и тут,из расширенного глаза слезы теплые бегут.Я ли стал сентиментален? Или время надо мнойв синем отлито металле, словно колокол ночной?Время с трещиною мятной в пересохшем языкенизким звуком невозвратным расцветает вдалеке.Нота чистая, что иней, мерно тянется, легка —так на всякую гордыню есть великая река,так на кровь твою и сердце ляжет тощая землятамады и отщепенца, правдолюбца и враля.И насмешливая дева, темный спрятав камертон,начинает петь с припева непослушным смерти ртом,и тамбовским волком воя, кто-то долго вторит ей,словно лист перед травою в небе родины моей.***Е.И.Уходит звук моей любимой беды, вчера еще тайкомзрачком январским, ястребиным горевшей в небе городском,уходит сбивчивое слово, оставив влажные следы,и ангелы немолодого пространства, хлеба и водыиными заняты делами, когда тщедушный лицедейбросает матовое пламя в глаза притихших площадей.Проспекты, линии, ступени, ледышка вместо леденца.Не тяжелее детской тени, не дольше легкого конца —а все приходится сначала внушать неведомо кому,что лишь бы музыка звучала в морозном вытертом дыму,что в крупноблочной и невзрачной странице, отдающей в жесть,и даже в смерти неудачной любовь особенная есть.А кто же мы? И что нам снится? Дороги зимние голы,в полях заброшенной столицы зимуют мертвые щеглы.Платок снимая треугольный, о чем ты думаешь, жена?Изгибом страсти отглагольной ночная твердь окружена,и губы тянутся к любому, кто распевает об одном,к глубокому и голубому просвету в небе ледяном…***Седина ли в бороду, бес в ребро —завершает время беспутный труд,дорожает тусклое сереброотлетевших суток, часов, минут,и покуда Вакх, нацепив венок,выбегает петь на альпийский луг —из-под рифмы автор, членистоног,осторожным глазом глядит вокруг.Что случилось, баловень юных жен,удалой ловец предрассветных слез,от кого ты прячешься, пораженчередой грядущих метаморфоз?Знать, душа испуганная вот-вотв неживой воде запоздалых летсквозь ячейки невода проплыветна морскую соль и на звездный свет —за изгибом берега не видна,обдирает в кровь плавники свои —и сверкают камни речного днаот ее серебряной чешуи.***С. КалединуОкраина — сирень, калина,окалина и окарина,аккордеон и нож ночной.Кривые яблони, задворки,враги, подростки, отговорки,разборки с братом и женой.Лад слободской в рассрочку продан,ветшает сердце с каждым годом,но дорожает, словно дом,душа — и жителю предместьяне след делиться бедной честьюс небесным медленным дождем,переживая обложные,облыжные и ледяныес утра, с двадцатого числа.Дорогою в каменоломнюты помнишь радугу? Не помню.Где свет? Синица унесла.Устала, милая? Немножко.В ушах частушка ли, гармошка,луной в углу озаренаскоропечатная иконка.Играй, пластинка, тонко-тонко —струись, сиянье из окна,дуй, ветер осени — что ветеру Пушкина — один на свете —влачи осиновый листоктуда, где, птицам петь мешая,зима шевелится большаяза поворотом на восток.***Человек, продолжающий дело отца,лгущий, плачущий, ждущий конца ли, венцанадышавшийся душной костры,ты уже исчезаешь в проеме дверном,утешая растерянность хлебным вином,влажной марлей в руках медсестры.Сколько было слогов в твоем имени? Два.Запиши их, садовая ты голова,хоть на память — ну что ты притих,наломавший под старость осиновых дроврахитичный детеныш московских дворов,перепаханных и нежилых?Перестань, через силу кричащий во снебезнадежный должник на заемном коне,что ты мечешься, в пальцах держауголек, между тьмою и светом в золе?Видишь — лампа горит на пустынном столе,книга, камень, футляр от ножа.Только тело устало. Смотри, без трудавыпадает душа, как птенец из гнезда,ты напрасно ее обвинил.Закрывай же скорей рукотворный букварь —чтобы крови творца не увидела тварь,в темноте говорящая с Ним.***Среди миров, в мерцании светил…Сколько звезд роняет бездонный свет,столько было их у меня,и одной хватало на сорок лет,а другой на четыре дня.И к одной бежал я всю жизнь, скорбя,а другую не ставил в грош.И не то что было б мне жаль себя —много проще все. Не вернешьни второй, ни первой, ни третьей, ни —да и что там считать, дружок.За рекой, как прежде, горят огни,но иной уголек прожеги рубаху шелковую, и глаз,устремленный Бог весть куда,И сквозь сон бормочу в неурочный час —до свиданья, моя звезда.***Ничего, кроме памяти, кромеозаренной дороги назад,где в растерзанном фотоальбомепожелтевшие снимки лежат,где нахмурился выпивший лишкубеззаконному росчерку звезд,и простак нажимает на вспышку,продлевая напыщенный тост —мы ли это смеялись друг другу,пели, пили, давали зарок?Дай огня. Почитаем по кругу.Передай мне картошку, Санек.Если времени больше не будет,если в небе архангела нет —кто же нас, неурочных, осудит,жизнь отнимет и выключит свет?Дали слово — и, мнится, сдержали.Жаль, что с каждой минутой труднейразбирать золотые скрижалидавних, нежных, отчаянных дней.Так, давайте, любимые, пейте,подливайте друзьям и себе,пусть разлука играет на флейте,а любовь на военной трубе.Ах, как молодость ластится, вьется!Хорошо ли пируется вам —рудознатцам, и землепроходцам,и серебряных дел мастерам?***Пусть вечеру день не верит — светящийся, ледяной, —но левый и правый берег травой заросли одной —пожухлой, полуживою, качающей головой —должно быть, игрец-травою, а может, дурман-травой.А солнце все рдеет, тая, когда выдыхает «да»река моя золотая, твердеющая вода,и мокрым лицом к закату слабеющий город мойповернут — хромой, горбатый и слепоглухонемой.И мало мне жизни, чтобы почувствовать: смерти нет,чтоб золото влажной пробы, зеленое на просвет,как кровь, отливало алым — и с талого языкастекала змеиным жалом раздвоенная строка.
