***Не убий, учили, не спи, не лги.Я который год раздаю долги.Да остался давний один должок —Милицейский город, сырой снежок.Что еще в испарине тех времен?Был студент речист, не весьма умен,Наряжался рыжим на карнавалПо подъездам барышень целовал.Хорошо безусому по РусиМилицейской ночью лететь в такси.Тормознет — и лбом саданешь в стекло,А очнешься — вдруг двадцать лет прошло.Я тогда любил говорящих «нет».За капризный взгляд, ненаглядный свет,Просыпалась жизнь, ноготком стуча.Музыкальным ларчиком без ключа.Я забыл, как звали моих подруг,Дальнозорок сделался, близорук,Да и ты ослепла почти, душа,В поездах простуженных мельтеша.Наклонюсь к стеклу, прислонюсь тесней.Двадцать лет прошло, будто двадцать дней.Деревянной лесенкой — мышь да ложь,Поневоле слезное запоешь.Голосит разлука, горчит звезда.Я давно люблю говорящих «да»,Все-то мнится — сердце сквозь даль и ледКолокольным деревом прорастет.А должок остался, на два глотка,И записка мокрая коротка —Засмоли в бутылку воды морской,Той воды морской пополам с тоской,Чтобы сны устроили свой парад,Телефонный мучая аппарат,Чтобы слаще выплеснуться виной —Незабвенной, яблочной, наливной…***На востоке стало тесно, и на западе — темно.Натянулось повсеместно неба серое сукно.Длиннокрылый, ясноокий, молча мокнет в бузинедиктовавший эти строки невнимательному мне.Тихо в ветках неспокойных. Лишь соседка за стенойналивает рукомойник, умывальник жестяной.Половина в пятнах света. Дай-ка ступим на нее,оживляя скрипом это несерьезное жилье.Город давний и печальный тоже, видимо, продрогв тесной сетке радиальной электрических дорог.Очевидно, он не знает, что любые городагорьким заревом сияют, исчезая навсегда.Остается фотопленка с негативом, что черней,чем обложка от сезонки с юной личностью моей.Остаются ведра, чайник, кружка, мыльница, фонарь.Торопливых встреч прощальных безымянный инвентарь.Блещет корка ледяная на крылечке, на земле.Очевидно, я не знаю смысла музыки во мглеНо останется крылатый за простуженным окном —безутешный соглядатай в синем воздухе ночном.
Памяти Арсения Тарковского
1
Пощадили камни тебя, пророк,в ассирийский век на святой Руси,защитили тысячи мертвых строк —перевод с кайсацкого на фарси —фронтовик, сверчок на своем шесткезолотом поющий, что было сил —в невозможной юности, вдалеке,если б знал ты, как я тебя любил,если б ведал, как я тебя читал —и по книжкам тощим, и наизусть,по Москве, по гиблым ее местам,а теперь молчу, перечесть боюсь.Царь хромой в изгнании. Беглый раб,утолявший жажду из тайных рек,на какой ночевке ты так озяб,уязвленный, сумрачный человек?Остановлен ветер. Кувшин с водойразбивался медленно, в такт стихам.И за кадром голос немолодойоскорбленным временем полыхал.
2
Поезда разминутся ночные,замычит попрошайка немой —пролети по беспутной России —за сто лет не вернешься домой.От военных, свинцовых гостинцевразрыдаешься, зубы сожмешь, —знать, Державину из разночинцевне напялить казенных галош…Что гремит в золотой табакерке?Музыкальный поселок, дружок.Кто нам жизнь (и за что?) исковеркал,неурочную душу поджег?Спи без снов, незадачливый гений,с опозданием спи, навсегда.Над макетом библейских владенийравнодушная всходит звезда.Книги собраны. Пусто в прихожей.Только зеркало. Только однаучасть. Только морозом по коже —по любви. И на все времена.***В. ЕрофеевуРасскажи мне об ангелах. Именноо певучих и певчих, о них,изучивших нехитрую химиючеловеческих глаз голубых.Не беда, что в землистой обидемы изнываем от смертных забот, —слабосильный товарищ невидимыйнаше горе на ноты кладет.Проплывай паутинкой осеннею,чудный голос неведомо чей —эта вера от века посеянав бесталанной отчизне моей.Нагрешили мы, накуролесили,хоть стреляйся, хоть локти грызи.Что ж ты плачешь, оплот мракобесия,лебединые крылья в грязи?***И.Б.То мятежно, то покорно человеки алчут кормав неотъемлемой стране, где земельная реформа,и партийная платформа, и чиновник на коне.Но спокон веков, дружище, не к одной телесной пищервется сапиенс людской. Он, из бочки выбив днище,кроме хлеба, также ищет счастье, вольность и покой.Для подобного предмета есть вакансия поэтав каждом обществе, и тот, различая больше света,чем иные (не-поэты), высшей ценностью живет.Он не пьет вина, не курит, тесных стен не штукатурит,он — духовный агрегат. Иногда он брови хмурит,руки моет, просит бури, горним трепетом богат.По себе, должно быть, судя, в повседневном этом чуде(даже если рифмы в ряд) озабоченные люди,разрезая дичь на блюде, смысла вещего не зрят.И при всякой данной власти, не сказав при входе «здрасьте»,мира дольнего сыны склонны дать ему по пасти,и частенько бард несчастен, и глаза его влажны.Пусть войдут в миропорядок для бобров, ракушек, радуг,и святой, и прохиндей. Правда, жребий их несладок,и на грех ужасно падок даже лучший из людей.Но горит над ними Овен, и мильон других штуковин,тина пищи для души. Не хладей же сердцем, воин,будь насмешлив и спокоен, вирши добрые пиши.***А. В.Век обозленного вздоха,провинциальных затей.Вот и уходит эпохатайной свободы твоей.Вытрем солдатскую плошку,в нечет сыграем и чет,серую гладя обложкукниги за собственный счет.Помнишь, как в двориках русскихмальчики, дети химер,скверный портвейн без закускипили за музыку сфер?Перегорела обида.Лопнул натянутый трос.Скверик у здания МИДапыльной полынью зарос.В полупосмертную славужизнь превращается, какедкие слезы Исавав соль на отцовских руках.И устающее ухослушает ночь напролетдрожь уходящего духа,цепь музыкальных длиннот…***Любому веку нужен свой язык.Здесь Белый бы поставил рифму «зык».Старик любил мистические бури,таинственное золото в лазури,поэт и полубог, не то что мы,изгнанник символического рая,он различал с веранды, умирая,ржавеющие крымские холмы.Любому веку нужен свой пиит.Гони мерзавца в дверь — вернется черезокошко. И провидческую ересьв неистовой печали забубнит,на скрипочке оплачет временаантичные, чтоб публика не зналаего в лицо — и молча рухнет наперроне Царскосельского вокзала.Еще одна: курила и врала,и шапочки вязала на продажу,морская дочь, изменница, вдова,всю пряжу извела, чернее сажибыла лицом. Любившая, как стосестер и жен, веревкою бесплатнойобвязывает горло — и никтоне гладит ей седеющие патлы.Любому веку… Брось, при чем тут век!Он не длиннее жизни, а короче.Любому дню потребен нежный снег,когда январь. Луна в начале ночи,когда июнь. Антоновка в руке,когда сентябрь. И оттепель, и сыростьв начале марта, чтоб под утро сниласьстрока на неизвестном языке.***Не горюй. Горевать не нужно.Жили-были, не пропадем.Все уладится, потому чтона рассвете в скрипучий домосторожничая, без крика,веронала и воронья,вступит муза моя — музыкагородского небытия.Мы неважно внимали Богу —но любому на склоне летоткрывается понемногустародавний ее секрет.Сколько выпало ей, простушке,невостребованных наград.Мутный чай остывает в кружкес синей надписью «Ленинград».И покуда зиме в угодуза простуженным слоем слойголословная непогодарасстилается над землей,город, вытертый серой тряпкой,беспокоен и нелюбим —покрывай его, ангел зябкий,черным цветом ли, голубым, —но пройдись штукатурной кистьюпо сырым его небесам,прошлогодним истлевшим листьям,изменившимся адресам,чтобы жизнь началась сначала,чтобы утром из рукавагрузной чайкою вылеталанезабвенная синева.
