Ящики становились все тяжелее и тяжелее, а переходы от стеллажей к гольфмобилю вся длиннее. Невыносимо болела спина. Сэм мечтал о массаже и бокале вина.

«Д'Икем» 1975-го — тридцать шесть бутылок. Последние три ящика. Вино, о котором больше всего любят писать винные критики, пытающиеся описать неописуемое. «Богатое, жирное, пышное и мускулистое» — читая подобные описания, Сэм всегда представлял себе не бутылку вина, а женщину с полотна Рубенса. С чувством огромного облегчения он погрузил на платформу последний ящик и повез к выходу. Почти три часа. Выключив свет, Сэм осторожно приоткрыл дверь. После влажной и затхлой атмосферы погреба ночной воздух показался особенно чистым и прохладным, и он немного постоял, глубоко дыша. Впереди, в свете уличных фонарей, чернели прутья закрытых ворот. Какая-то машина проехала мимо парка, взбираясь на гору, и опять наступила тишина. Марсель спал.

Звонок Сэма разбудил задремавшего в белом фургоне Филиппа. Вместо приветствия он смачно зевнул в трубку.

— Подъем, — объявил Сэм. — Пора на работу. Не забудь выключить фары, когда въедешь в парк.

Он услышал в трубке звук заработавшего двигателя, потом раздался хриплый голос Филиппа:

— Три минуты, mon g'en'eral. Захвачу с собой штопор. Конец связи.

Сэм усмехнулся. Когда все закончится, пообещал он себе, надо будет найти какую-нибудь старинную медаль, наполеоновскую например, и вручить ее журналисту в знак признания его заслуг. Самое смешное, что он, возможно, станет ее носить.

Сэм пересек газон и спрятался в тени статуи императрицы Евгении. Сзади темнела спящая громада дворца, освещенная только двумя слабыми фонарями на крыльце, впереди чернел силуэт чугунной решетки. Молча извинившись перед императрицей за бесцеремонность, Сэм запустил руку в складки ее туники и нащупал кнопку, которой юный Доминик открывал ворота. Заслышав звук поднимающейся по дороге машины, он нажал ее, и створки медленно распахнулись. Merci, madame.

Следуя за тонким лучом фонарика, Филипп подъехал к дверям погреба и остановился рядом со штабелем ящиков. Отправляясь в ночную экспедицию, он с ног до головы вырядился в черное и теперь напоминал упитанного ниндзю. Даже лицо было закрыто черной шерстяной маской, модной среди террористов и грабителей банков.

— Я проверял, слежки за мной не было, — гордо доложил он. Когда ящики были погружены, Сэму пришлось деликатно намекнуть, что черная маска может привлечь нежелательное внимание полиции, и Филипп, мужественно скрывая разочарование, стащил ее и бросил на сиденье.

— Merde! Ворота-то закрылись! — воскликнул он, взглянув на бульвар.

— У них автоматический таймер, — объяснил Сэм. — Подберешь меня у статуи.

Они медленно выкатились из ворот, Филипп включил фары, прибавил скорость и свернул в сторону выезда из города.

Сэм полулежал на своем сиденье, чувствуя себя выжатым лимоном. Большая и самая трудная часть работы была сделана. Теперь оставалось только понадежнее спрятать концы, но это будет нетрудно и даже приятно.

— Ты разговаривал с Софи? — спросил он. — У нее все в порядке?

— Очень даже в порядке. Она звонила вечером. Они с Виалем выпили в отеле, а потом он пригласил ее на обед в «Маленькую Ниццу». Отличный ресторан, его шеф только что получил третью мишленовскую звезду. Говорят, он творит чудеса с рыбой. Надо будет как-нибудь туда заглянуть. В общем, она сказала, что отлично проводит время. По-моему, ей нравится Виаль. Я ей пообещал, что, если будут проблемы, позвоню ночью, а если все пройдет хорошо — утром.

Перед выездом на трассу Филипп затормозил у автомата, чтобы заплатить за проезд. Вся широкая, ведущая на север дорога принадлежала им одним.

— Она славная девочка, эта Софи, — продолжил журналист. — Конечно, любит иногда покомандовать, но славная. Я ее раньше не слишком хорошо знал, ну, как бывает между двоюродными. Виделись несколько раз на свадьбах да на похоронах в строго официальной обстановке. В Америке, наверное, то же самое, non?

Но Сэм не ответил. Распластавшись на сиденье и закинув голову назад, он брал реванш за две бессонные ночи. Дальше Филипп ехал молча и в тишине предавался приятным мечтам о том, как поедет в Лос-Анджелес брать интервью у Дэнни Рота. Калифорния влекла и манила его, как и многих французов. Такое удивительное место. Серфингисты, крутые байкеры «Ангелы ада», квадратные помидоры, киты, страшные пожары, оползни, грандиозный прибой, Сан-Франциско, Голливуд — в таком месте может случиться все что угодно. У них ведь даже губернатор из Европы.

В Эксе Филипп свернул с трассы на узкую дорогу, ведущую в Ронье и далее в Люберон. Он уже давно не заглядывал в эти места и теперь был поражен тишиной и безлюдьем, особенно странными после вечного шума и толчеи Марселя. Даже ночь здесь, казалось, была гораздо темнее, чем в городе. Миновав сонные деревушки Кадене и Лормарен, он двинулся вверх по горному серпантину, который, одолев гору, должен был привести его на север Люберона. Дорога была такой узкой, а скалы подступали так близко, что он ехал словно в извилистом туннеле. И темнота сгустилась здесь еще больше. Казалось, на тысячи километров вокруг нет никакого жилья. Неподходящее место для поломок двигателя. Сэм продолжал невозмутимо похрапывать.

Он проснулся, едва не свалившись с сиденья, когда машина свернула с асфальта на избитую проселочную дорогу, ведущую прямо к порогу дома. Филипп выключил двигатель, но оставил гореть фары. Он остановился у старого колодца, от которого осталась только полуразрушенная круглая стена из камня и покореженная металлическая рама со свисающим обрывком ржавой цепи. После долгого чесания затылка и красочных проклятий Филипп все-таки нашел спрятанный под камнем пятнадцатисантиметровый ключ от парадной двери.