– Темка, ты только помни, у меня ближе тебя никого нет. Ты мне и брат, и побратим, и друг, и кровник. Будь осторожен! Храни тебя твой Олень!

– Мы еще увидимся, слышишь?! Мы увидимся!

Снег падал на обнаженные торсы и тут же таял. Поблескивали капельки на коже, солнце ярко вычерчивало рельефы мышц. Если бы Митька был художником, он бы нарисовал двух бойцов с ножами в руках. Неподвижны, только еле уловимы глазу напряжение икр, натяжение кожи на плече - развернутом, готовом к удару. Мгновение до того, как рванется к противнику остро отточенное железо и, может быть, брызнет на снег кровь. Митька знает, что ткань камзола - не такая уж серьезная защита, но все равно вид обнаженных тел страшит. Эти двое парней задирали друг друга с самого начала. Весельчак Торст с трудом разводил их, разряжая напряжение необидной шуткой. В Илларе еще сдерживались, но в Миллреде стало понятно, что простой ссорой дело не кончится. Останавливало лишь то, что драться предпочитали на своей земле.

Вот блюститель проходит между поединщиками; шутник и балагур Торст серьезен в этой роли.

Нарисовать бы в черно-белых тонах, и только зимнее солнце - красным. Но как передать это словами?

– Почему они разделись?
– спросил Митька еле слышно.

– Сложно назвать одну причину.
– Крег обыденно невозмутим и разъясняет так, словно они неторопливо едут бок о бок, а вовсе не рисует в эту минуту блюститель на снегу круг.
– Показать уверенность в своих силах, подтвердить, что не нуждаешься ни в какой другой защите, кроме своего мастерства. Знак, что поединок не остановится, пока не прольется кровь.

Блюститель соединил концы линии, воткнул кинжал в снег. Теперь никто не в праве перешагнуть черту, пока схватка не закончится. Торст еще раз оглядел поединщиков, махнул рукой:

– Бой!

Взвился снежный вихрь.

Поединок был красив и страшен. Первозданная, чистая ярость билась в кругу. Теперь-то Митька в полной мере оценил обычай: мертвых лучше хоронить на родине, раненых оставлять у земляков.

Кричали роддарцы, подбадривая одного и ругая другого, за их воплями не слышны звуки ударов и рычание бойцов - лишь видно, как щерятся они, точно дикие звери. Митька и сам не понял, как закричал тоже. Он слился с многоголовым чудищем, жаждущим увидеть кровь.

Веером брызнули красные капли, ударили в распаханный снег.

– Дава-а-а-ай!
– орало чудище.

– Бе-е-е-е-е-ей!

А может, был просто крик без слов. Уже не капли - всплеском хлынула кровь. Нож вошел под грудину.

– Да-а-а-а!
– завопило чудище.

Тело проигравшего осело в протопленное кровью ложе. Победитель качнулся, рухнул на колени. Сгреб в ладонь снег, белый с красными каплями, и жадно начал хватать пересохшими губами.

Торст вытащил кинжал, замыкавший круг.

– Бой закончен, - голос у блюстителя хриплый, точно он сорвал его в крике.
– Бой был честным.

У Митьки подрагивали руки и тоже пересохло горло. Спиной вперед он выбрался из толпы, мотнул головой, пытаясь отдышаться. Хватануть бы снега, растопить во рту до холодной влаги. Но вспомнил, как победитель глотал бело-красные комки, и затошнило.

Матерь-заступница, что же это? Себя не помнил.

Роддарцы расходились, возбужденно обсуждая поединок. Двое заворачивали убитого в плащ.

– Да пусть бы все повырезали друг друга, - сказал кто-то из заложников. Митька не разобрал, кто именно.

Проваливаясь в снег, он вышел к дороге, нашел свою Ерьгу. Казалось, кобылка смотрела с укоризной, мол, и чего тебя туда понесло. «Нужно, - мысленно ответил ей Митька.
– Понять, что за люди такие, которые живут войной».

– Княжич Артемий!

Он оглянулся с раздражением: кому еще понадобился? И так голова кругом идет. Два часа до отъезда, офицеры мечутся по Турлину, а уж порученцы и вовсе ног под собой не чуют.

У тяжелой портьеры, прикрывавшей высокое, от пола до потолка, окно, стояла принцесса. Темка оглянулся воровато и нырнул за бархатное укрытие.

– Я подумала, мы не успеем проститься, вы все время заняты.

Княжич молчал, растеряв от неожиданности слова. На фоне покрытого инеем окна светловолосая Анхелина в пелерине из голубой норки была словно призрачная жительница Сада, спустившаяся на землю. Казалось кощунством говорить с ней.

– Ну вот, я и сейчас отвлекаю вас.
– Принцесса глянула в сторону королевского кабинета.
– Что же, не буду задерживать.

– Простите, Анхелина!
– опомнился Темка, и от неловкости совершил еще большую оплошность - назвал королевскую дочь просто по имени.
– Простите, - растерянно повторил он.

– Знаете, Артемий, - принцесса не заметила бестактности, - я поняла недавно, что нестрашно, когда уезжают. Можно ведь ждать. Думать вечером: вот еще один день прошел, возвращение стало ближе. Это счастье - просто ждать, когда точно знаешь, что вернутся. А сейчас никто не знает. Ты ждешь, а может, и некого. Молишься, а по нему уже клинок порохом посыпали.