Женщина всплеснула руками, радуясь тому, что хоть кто-то уловил главное, ее беду со скотиной. Указала пухлой красной рукой на полянку и поплыла, раздавая подзатыльники, через сомневающуюся и раздраженно гудящую толпу.

– Туточки она была, родимая, самая лучшая, молочная, молодая. У меня торговали ее за такие деньги! Но я не уступила, потому что цены ей нет.

Ичивари осмотрел траву, ткнул пальцем в след, удивляясь тому, что никто не пришел и не разобрался в столь простом деле:

– Вот тут сидел человек, тряпки у него имелись, волоконце осталось, видите? Он обмотал корове копыта. Повел сюда, посуху, короткой травой, чтобы не натоптать уж вовсе явно. И дальше… ага, дальше сюда.

За спиной скопились и шагали след в след уже все до единого жители, благоговея и охая, лишь иногда позволяя себе украдкой отогнать от лица невыносимый по мощи луковый дух, прямым доказательством святости окутывающий паломника.

– Ведь видит все, как по книге читает, – шептались в задних рядах, рассматривая затоптанную траву, на которой никто и утром следов не нашел, и теперь тем более не видел.

Ичивари шагал уверенно, по-прежнему дивясь неумению примечать столь явное. Таберна осталась позади, в сопении жителей все громче звучало сомнение, медленно нарастающее даже в душе хозяйки коровы. Оно пропало в единый миг при виде неоспоримого следа пребывания скотины на лугу – свежей плюхи навоза. Дальше уже не шли, почти бежали. В задних рядах на ходу мяли бока тощему и, кажется, проверяли наличие хвоста – ткань так и трещала, глухие удары не прекращали сыпаться.

– Она! – всхлипнула от избытка чувств женщина, первой рассмотрев рыжее пятно шкуры в тенях перелеска. – Цела! Святой человек!

– Бей хлафа!

– Вора, – со вздохом поправил Ичивари, разворачиваясь и направляясь к таберне.

– А, все одно, – буркнул кто-то из мужиков, присоединяясь к потехе.

Толпа распалась на несколько групп: одни следовали за хозяйкой коровы, другие усердно изливали гнев и лупили визжащего вора. Прочие торопились за паломником на удалении, одновременно почетном и позволяющем не задохнуться в луковой святости.

Кровь у побитой девчонки еще капала с губы и из носа, скула налилась здоровенным синяком. Ичивари тяжело вздохнул, глядя сверху вниз на новую неприятность. Сам ввязался, винить некого…

– Что мне с тобой делать? – уточнил он вслух.

– Все одно арпа она, – лениво сообщил парень, открывая оконце и обмахивая полотенцем ставни. – Не за корову, так просто по пьяни пришибут. Глаз у ней острый и губа особенная. В обитель света надобно бы отдать, пусть там отмаливают. Или уж забери ее до пещер, святой человек. Говорят, там всякие чудеса творятся, может, Дарующий и ей вымеряет что годное от щедрот…

– А родня? – зацепился за последнюю надежду Ичивари.

– Так прижил ее хозяин от кого-то. Поди ж не зря под дверь подкинули, он не оспорил, в дом занес и растил, – охотно изложил парень историю доброты табернщика, опираясь локтями о подоконник и отлынивая от дел. Даже полотенце бросил. – Арпа, и не сомневайся. Мы и без чужих людей разбираем, где в чаше света трещина. Давно замечать стали: то молоко скиснет, то дождь зарядит не ко времени. Да и мужиков она приваживает, будто липким чем намазана.

– Ты язык-то прикуси, – хмуро посоветовал Ичивари. – Совсем ведь дитя… На вот медяшку, собери что попроще поесть… ну, в дорогу. – Он повернулся к арпе. – Так что мне делать-то, а?

– Я с тобой, – решилась заговорить девчонка, с надеждой глядя на чужака. – Умоляю, добрый господин. Я буду тебе ноги целовать и…

– Как звать?

– Лаура.

– Лаура… – Ичивари усмехнулся, выговаривая знакомое имя и примеряя его к новому человеку. Принял мешок с едой, не глядя и не проверяя, привязал к палке и поднял на плечо. – А я Костес. Пошли. Пристрою там, где люди подобрее здешних.

Девчонка неуверенно улыбнулась, вскочила, снова вцепилась в пояс и заспешила рядом, пытаясь приладиться к широкому и уверенному шагу паломника. Дважды она оборачивалась и показывала таберне язык, хихикала и приплясывала. Иногда оттягивала пояс и заглядывала махигу в лицо, пытаясь понять, как бы угодить ему или хотя бы не вызвать гнева… Корова уже брела через поля, невозмутимо пережевывая сочную траву. Впереди рысью поспешала хозяйка, размахивая руками и охая:

– Отдарить-то, эй, люди! Уйдет ведь, поля не благословив! Да что же вы…

Ичивари хмыкнул, широким жестом начертил знак света и зашагал быстрее. Он не ощущал после посещения деревни ничего, кроме гадливости и желания отмыться. По отношению к девчонке испытывал некоторое смутное и малопонятное раздражение. Слишком она липла к боку и норовила иногда погладить по руке, да и в глаза глядела как-то… нечисто.

– Ты хочешь стать гратио или уйдешь в закрытую обитель? – Лаура решила вслух уточнить важное для себя.

– Я иду к пещерам. Пока это все. У меня плохо с памятью, и я надеюсь на чудо.