— Эй, берегись, задавлю! — весело покрикивал безногий.

Он нарочно вовсю толкался руками, наезжая хромому на пятки.

Все поплыло и спуталось в голове Наташи. Как во сне шла она за ними. Держась поодаль, старалась разобраться, что случилось, и ей казалось то одно, то другое. Они прошли длинную улицу, свернули в переулок, еще раз свернули, и наконец ей стало казаться: тот безногий на санках не может быть Митей, нет, она узнала бы его голос. Он не переставая нес какую-то пьяноватую развеселую чушь, а хромой только коротко, грубо отругивался сквозь шарф, и похоже было, это безногому нравится.

Когда товарищ на ходу его грубо одергивал, он заливался хохотом и сипатым пьяным голосом противно, представляя маленького, верещал: „Ой, дяденька миленький, чичас вывалюсь, ножки простужу!“

Наконец они свернули в какую-то калитку, подъехали к крыльцу и оглушительно заколотили в дверь. Им отворили сразу же, видно, ожидали. В освещенном проеме двери в облаке морозного пара появилась женщина. Она молча быстро нагнулась, ухватилась за веревку и потянула ее к себе, помогая втащить санки с безногим. Тот размахивал руками, упирался, хватался за косяки двери, всячески кобенился, кричал, что не желает, чтоб его втаскивали в дом. Завязалась дурашливая суматоха пьяной борьбы. Наконец хромой, что привез санки, разозлился, сбил руку безногого с косяка и, ругаясь сквозь стиснутые зубы, протолкнул сани через порог.

— Выпить тебе охота! А по морде тебе не охота?.. Волоки его, укладывай в постель, Глаша... Отмыли, чистый, как поросенок... Дверь запирай!

Он с силой захлопнул входную дверь, тяжело дыша, отдуваясь после борьбы, сильно прихрамывая, спустился по ступенькам на дорожку, протоптанную в снегу от крыльца до тротуара.

Она стояла в приотворенной калитке, загораживая, ему дорогу, и невольно посторонилась, давая ему пройти.

Только в последнюю минуту, громко глотнув воздух от волнения и ужаса, она невнятно, неуверенно, вопросительно позвала:

— Митя?..

Он приостановился, тупо глянул на нее, что-то пробормотал недоуменно. Она заметила, что он пьян гораздо больше, чем ей показалось сначала.

Ничего не понимая, не узнавая, он оторопело глядел, как девушка в сером шерстяном платке вдруг опустилась в снег и обеими руками обхватила его ноги.

— Митя!.. У тебя же — ноги?.. — со страхом ошибиться, она крепко ощупала ему колени, икры и наконец лодыжки. — Счастье какое! — Она прерывисто всхлипнула, засмеявшись, и закашлялась.

Только тут он узнал ее по голосу и как-то разом все понял:

— Боженька миленький, да ведь это вдруг Наташка! А? Ты же Наташка! — как будто в испуге всплеснул руками, нагнулся, чтоб ее поднять, но она все еще крепко обнимала ему ноги.

Он покачнулся и сел с ней рядом в снег. Теперь он узнал и ее лицо. Сидя против нее в снегу, протянул руки, с силой стиснул обеими ладонями ей щеки и с восторгом держал, не отпуская, мешая ей даже слово выговорить.

— Нет, ты погляди только!.. Наташка!.. Наташка и есть, а?.. Да ведь я ведь!.. Да ведь я ведь... Так полагал, что тебя никогда уж... И не будет никогда! А?..

Наконец они поднялись и стали отряхивать друг друга от снега. Он старался теперь говорить обдуманно, солидно и не торопясь, чтоб не так заметно было, насколько он выпивши. Но от этой жалкой уловки он выглядел только еще хуже.

— Я тебя по шалманам искала... Митя!.. — В голосе ее он очень ясно уловил щемящий стыд. Неловко скрываемый стыд за него. — Что же это?.. Неужели теперь ты всегда... так? А, Митя?

— Ну, это нельзя так сказать, — с витиеватой пьяной рассудительностью возразил Митя. — Конеш-шно... не без того, чтобы... однако работаю же я на работе... Именно в должности... в смысле грузчиком... В какую сторону тебя провожать?

Пока они шли рядом по улице, он с удивительной быстротой трезвел.

— А тетка-то! Тетка Женя наша! А? — совсем трезво и горестно воскликнул он. — Ты знаешь?

— Я!.. А ты откуда узнал?

— Все тут знают. По кабакам тоже свое Информбюро действует.

— Что я замуж вышла?

— Ну, конечно.

— Вон и дом, где я живу, третий в переулке по левой руке. Видишь?

— Вон тот вон? Вижу... А за каким чертом мне его видеть?..

— Митя, а ты приходи в воскресенье в гости.

— Да ты на меня посмотри. Кому такой нужен? Какой из меня гость?

— Ты приходи прилично. Приходи, Митя! Ведь ты можешь!

— Да совестно. Только тебя осрамлю.

— Чего тебе совестно?

— Рожа...

— Побрей ее, и все!

— Не знаю. Не могу сказать... Разве если вместе с Афонькой заглянем, на минутку! Так, на файф-о-клок!

В тот день, как полагалось, смотря по гостям, Степанида закуску выставила самую скудную: кислую капусту, картошку в кожуре и грубо и крупно нарубленный винегрет из свеклы. Над столом она возвышалась как часовой на сторожевой вышке. Не то что угощать, куда там! Сидела, зорко присматривалась, точно огород села стеречь, чтоб не очень-то обобрали ее винегрет да кислую капусту.