— У меня калоши есть, берегу их к лету, а по правде вам сказать, ни ху-ху их нету! В фактицким отношении сам-то ты, я вижу, скорей всего не на фронте, а по пьянке под поезд попал, а? Вот тебе и отхватило ноги к такой-то матери. Много таких-то есть.

— Много, дедуля, много! — с издевательским восторгом подхватил Афанасий. — Верно говоришь, откуда ты только так все понимать научился! А то что хорошего на фронте, кругом шум, стрельба, нехорошо! А ноги что? Мне теперь даже лучше: в сугробе заснешь — ноги не отморозишь, по лужам топать — сапог не промочишь.

Стартер работал вхолостую, а маляр сидел выпучив глаза и не мог выговорить ничего членораздельного.

— Шлепнем еще по экземпляру! За знакомство! Главное дело, не бойтесь — пьяный напьюсь, а с ног никогда не свалюсь.

Неожиданно маляру это понравилось. Не то что выпить, — тут его приглашать не надо было, а сам Афанасий, с ним сколько ни задирайся, ничего не выйдет, только поддакивает.

Степанида с досадой заметила, что старый маляр совсем сбился с линии, прихлебывает, ухмыляется. Размашисто чокается с Афанасием. И это вместо того чтобы выводить на чистую воду и раз навсегда отвадить от дому этих двух нежелательных посетителей.

Она сидела, распаляясь все больше своей особенной, сухой злостью, которая у нее никогда не вскипала, не выплескивалась, а только накалялась, как утюг: брызни — и взвизгнет от жара.

— Чтой-то я не пойму! — заговорила визгливым голосом, ядовито поджимая губы, ни к кому не обращаясь. — Какое это такое может быть детство?.. что вы тут понимаете? Этот Митя твой здоровый мужик уже был, а ты девчонкой еще у своей тетки приживалась. Дурачок, он, что ли, был, с маленькими возиться. А не напоминает он на дурачка-то! Нет! При чем же тут у вас будто бы детство?

Митя повернулся к ней, преспокойно уставился и рассматривал с обидно-равнодушным интересом, не отвечая.

Маляр и Афанасий замолчали. В наступившей тишине, вдруг совсем позабывшись, громко и радостно рассмеялась Наташа:

— Да вы же не знаете! Ведь он спасал моего чертенка!.. Чуть сам не захлебнулся!

Совсем неловко стало за столом. Даже Митя, обернувшись, недоуменно смотрел на Наташу невидящими глазами, как в глухую темноту, потом нахмурился, сузив глаза, точно стараясь уловить какую-то светящуюся точку, и вдруг все лицо его разом просветлело.

— Ага, вспомнил? — в нелепом восторге воскликнула Наташа.

— Что такое? Что это такое? Вы про что? — озадаченно, все беспокойнее спрашивал Наташин муж, примирительно улыбаясь.

Наташа, не отвечая, откинулась на спинку стула, закинула голову и, глядя в потолок, почти запела, озорным смеющимся голосом:

— Был у меня возлюбленный, самый первый. Он был чертик. Красивый, как огонь. Он мчался верхом на розовом поросенке и всем показывал нос. Я его очень любила, укладывала спать к себе под подушку...

— Точно! Точно! — впервые рассмеиваясь, радостно кивал Митя. — Ты мальчишек попросила покатать его у нас в пруду на парусной лодочке, а она и опрокинулась. Мальчишки за мной: „Скорей! Наташкин черт на лодке катался и потонул!“ Я прибежал: стоит на берегу, в волосы вцепившись, и на воду уставилась... Я уж нырял, нырял, да куда там, в заводском пруду вода как кофий.

— Да, да, посинел весь, чуть сам не захлебнулся... Я долго переживала, как он лежит там, бедный, в грязной тине, и некому ему даже нос показать... Потом я про него позабыла. Странно. Вот вдруг вспомнила.

— Не пойму, ничего не пойму... — растерянно озирался Вася. — В каком это смысле тут черти? Ты это смеешься?

— Нет, что ты! Настоящий чертик. Маленький, со спичечную коробочку, вдвоем с поросенком. Ну, игрушка. Других-то у меня не было.

— Ты никогда мне не рассказывала.

— Да я и сама позабыла. Вот сейчас только: Митя пришел, из-за него, что ли, и вспомнилось.

— Это дурачество-то, утоплых чертей вспоминать, у тебя небось от тетки твоей, богомолки, осталось, — брезгливо скривив губы, выговорила Степанида.

— Глупей сказать ничего не могли, — так и вспыхнув, Наташа выпрямилась. — Богомолка! Да я ни разу не видела, чтоб она молилась. Это у вас все какие-то великие праздники: „Ведение“, „Микола“, „Сретенье“ — а что оно такое, даже и сами не знаете.

— Совсем другое дело. Тебя никто не заставляет. Это уж наш русский обычай такой, а не богомольство какое-нибудь, — презрительно отвернулась Степанида.

За столом зашумели Афанасий с маляром, а Наташа с Митей как будто одни остались с всколыхнувшимся воспоминанием о тетке Жене, общей тетке Евгении Воиновне. После того как отхлынули бои и потекли черные будни оккупации в чужом украинском городке, где совсем случайно ее захватила война, она как ни в чем не бывало, так же, как она это делала у себя дома, с утра собирала соседских ребятишек и уводила их на целый день гулять в пригородный лес. Набиралось их, по рассказам, до тридцати голов мелкоты, и по утрам они топали, поднимая пыль по улице, как стадо телят за пастухом, следом за теткой. Только при немцах она стала для важности носить маленькую, сплюснутую траурную шляпку из черной соломки. Сухая, невозмутимо строгая, в сползающих на кончик носа очках — чистая карикатура на старую деву, классную надзирательницу, — она на виду у всех шествовала вдоль улицы к лесу, изредка рассеянно шлепая по затылку отстающих.