Потом она выдала Наташе долгий и мерзкий скандал на кухне, а когда вернулся с работы Вася, все разжигала и его на скандал, а он то вспыхивал и несмело пытался покричать на Наташу, то опять упрашивал мамашу, ради бога, не обострять... Степанида обзывала его дураком без гордости, стращала его позором перед соседями, которые якобы „всё понимают и скоро пальцем начнут показывать“, и в конце концов назвала его овцой и мерином, и тут — глупее ничего и выдумать нельзя было — презрительное, долгое, непроницаемое молчание Наташи от этих слов вдруг прорвало истерическим смехом. Она убежала из комнаты и хохотала так, что слезы текли, и не могла остановиться. Кончилось все тем, что в доме никто не разговаривал друг с другом целую неделю, и все было похоже на какие-то похороны... Да, может быть, так оно и было?

Митя после этого случая даже и в библиотеку перестал заходить. Много времени спустя они случайно столкнулись на улице, в толпе около кино. Откуда-то тотчас выскочил Афанасий. Он очень обрадовался, воодушевился необыкновенно и, не слушая никаких возражений, объявил, что им необходимо сейчас же идти в кино.

Киношка была самая захудалая, и уже начинался сеанс, но ему все было нипочем: сам покатил к кассе, прорвался без очереди, стал добывать билеты. До окошечка он не доставал, и какие-то девушки бросились ему помогать, а он с ними балаганил: вот, мол, до чего славно без лишних оконечностей — девочки тебе билеты покупают, а мозоли от худых сапог как рукой сняло!

— Хватает же у него пороху. То задирается в драку, а то вон какой цирк устраивает. Он ведь сейчас как будто не очень и выпивши?

— Да это разве от выпивки? — очень тихо сказал Митя. — Бодрится человек. И то только на людях.

— Зачем же ты с ним вместе пьешь, а, Митя?

Он снял с губы окурок, отшвырнул в сторону и сухо сплюнул ему вслед.

— А что? Говорят, нехорошо?

— Митя! — позвала она его.

— Конешно-конешно, — не желая отзываться на ее голос, дурашливо протянул он. — Это конешно! — Отвел взгляд в сторону и усмехнулся очень странно: виновато, но все еще дурашливо.

— У Афони ведь, кажется, жена?

— Жена. Да ведь она, дура, надрывается, все его жалеет, никак не может себя удержать. Такого ему долго не вынести. Он ведь еле держится. Есть у него день с выпивкой, и есть ведь и ночь. А по ночам он плачет. Да черт с ними с обоими: как ты сейчас-то сама живешь?

— Я? Хорошо. Молча.

И вовсе выветрившаяся, с полным равнодушием вспоминаемая эта дурацкая сцена на крыльце. Вернувшись домой, Наташа постучала в дверь. Никто не отворил. Она позвонила. Дверь не открывали. Тогда она сошла с крыльца, хотела заглянуть в окно кухни. И тут дверь отворилась, вышла Степанида с чемоданом в руке. Поставила его на пол и закричала что-то, чего Наташа даже понять не могла. Крик был для того, чтобы услыхали соседи, а смысл тот, что Наташу выгоняют из дому, что терпеть ее хахалей тут больше не станут.

Боковым зрением Наташа видела, что заранее предупрежденные соседки заняли свои места на крылечках и в окнах.

Никакого достойного и гордого ответа в голову Наташе не пришло. Она совсем растерялась от неправдоподобной нелепости происходящего и тупо попыталась все-таки подняться на крыльцо и войти в дом. Но тут Степанида поддала ногой ее старый обтертый чемоданчик с испорченной застежкой. Пересчитав ступеньки, чемодан упал на землю и раскрылся, распахнулся настежь, всем напоказ выставив все свое содержимое: Наташины кофточки, смятые трусики и бюстгальтеры. Было в этом что-то такое бесстыдное, позорно доказывающее ее вину, что оставалось только бежать.

Присев на корточки, она трясущимися руками запихивала все обратно в чемодан, точно следы гадкого npеступления; совершенно неважно, что никакого преступления не было, позор-то оставался! Сидела на корточках посреди двора, где дети перестали кричать и бегать и во все глаза следили за ее непослушными пальцами, и, не сумев застегнуть застежку замка, подхватила чемодан под мышку и, споткнувшись в воротах у тротуара, пошла, не зная куда. Просто ушла оттуда.

Ключ от служебного входа в библиотеку она взяла у дежурной и, дождавшись, когда все уйдут, легла на упакованные пачки книг, поступивших в библиотеку, и лежала, разглядывая длинные ряды корешков потрепанных книг.

Часу в двенадцатом к ней постучался муж Вася. Она его впустила. Он сказал:

— Вот видишь, до чего ты себя довела? Смотри, еще хуже доведешь, — и она с облегчением вздохнула оттого, что слова были такие глупые и, верно, даже не его собственные.

Потом, уже своими словами, он стал ее уговаривай вернуться домой и попросить, ну хоть для вида, прощения у мамы, и тогда никто не посмеет ее выгонять и все уладится.

Удивляясь своему полному равнодушию, она слушала и смотрела на него с удивлением, точно видела в первый раз.

Ему показалось, что он уже ее уговорил, он ободрился, добавил: „Конечно, ты и мне лично обещаешься, что это в последний раз...“

Она слушала его, охваченная одним только чувством душащей, беспробудной скуки, и молчала, дожидаясь когда он наконец уйдет.

Странная вещь — этот ровный синий свет под гул мчащихся колес, начинает казаться: сейчас не ночь, не день, а просто такое вот странное синее время. И неотступное это ощущение, что ты как бы „нигде“, а только откуда-то куда-то...