— Ого-го-о!.. — загоготал Латиф. — Мы ночей не спим, стараемся, а раис-ака полеживает на подушках! Как это расценить?

И оба залились хохотом. Равшан нахмурился, хоть и был доволен, что они пришли.

— Глупец! Садись, не поднимай пыли раньше стада. Кто болтает, не думая, — умрет, не болея.

В этот момент из дому вышла Апа с большим подносом в руках. «Молодец хозяйка!» — про себя похвалил Равшан, глянув на поднос. Там на тарелках были затейливо разложены мелко накрошенный лук, перемешанный с красным перцем, куски дымящейся баранины, молодые зеленые огурцы…

За Апой двигалась жена Латифа с ведром. Из него выглядывали причудливые, с золотыми наклейками головки бутылок.

— Ну, рассказывайте, мамаша, нечего улыбаться, — обратился к матери Латиф, когда та начала расставлять тарелки, — как вы там обрабатывали секретаря обкома.

— Тихо ты, непутевый! — прикрикнул Равшан, с опаской поглядывая на калитку.

— Пу-ускай слушают! — махнул рукой Латиф. — Чего нам теперь бояться… Ну, что же вы, пшена в рот набрали?

Aпa, наконец, присела, неуверенно взяла стопку, усмехнулась.

— Так уж и быть, да не осудят меня…

Ни с кем не чокнувшись, она залпом выпила золотистый напиток, потом засучила рукава платья и заговорила своим басовитым голосом:

— Ну, слушайте. Значит, приезжаю в город на рассвете. Хватаю такси — и в обком. Подъезжаю… Ни души, один милиционер. «Где же начальство?» — «В девять часов пожалуйте…» Ладно! Сижу, с подъезда глаз не спускаю. «Главное, — думаю, — Рахимджанова перехватить…»

Равшан слушал, только отхлебнув из своей, стопки, время от времени кивая головой. Говорить Апа умеет, это он знал давно. Свойство полезное, но сейчас на него полагаться опасно: расхвастается и представит дело так, будто уже все удалось.

— И вот вижу, — продолжала Апа, — идет мой Рахимджанов. Вскакиваю, кричу: «Погодите, дорогой мой!» А сама думаю: «Вдруг не признает?» Нет, признал все-таки, достойным оказался человеком.

— Еще бы! — Латиф усмехнулся. — Сколько раз катался на моем загнанном ишачке. — И потянулся к бутылке. — Эх, не любоваться же наклейками!..

Но Равшан отодвинул свою почти полную стопку:

— Пейте пока без меня. Продолжай, невестушка!

Апа одним глазом поглядела на коньяк, золотой струйкой наполняющий стопки, но подставить свою не решилась.

— Да. В общем узнал он меня. Поздоровался за руку, пригласил к себе в кабинет. Усадил, расспрашивает. Я все ему рассказала. Все до ниточки! Сама думаю: «Помогай, аллах!» Тут вбегает девушка: «Вызывают вас!..»

И Апа вдруг засмеялась, поблескивая замаслившимися глазами.

— Ладно. Идем вместе, входим. Кабинет, поверите, с половину этого двора. Кругом сукно зеленое. А у стола телефонов черных — будто ягнята, целое стадо! И навстречу нам выходит первый секретарь… Ну, глядите, чтоб только между нами: секретарь и на секретаря-то не похож! Несолидный такой, хоть и голова седая. И вежливый — прямо как женщина. Сам, значит, вышел нам навстречу. Я, конечно, растерялась и первым делом попросила стакан воды. Он налил. «Пожалуйста! — говорит. — Что, разве жарко?» — «Нет, — говорю. — Просто во рту пересохло. С таким солидным человеком встречаюсь…» Он рассмеялся: «Неужели у меня такой вид, что у человека во рту пересыхает?» А я прикинулась простоватой: «Это мне так про вас рассказывали. Но теперь вижу, вы очень мягкий, обходительный человек». Он еще пуще в хохот!..

— Ну — ка, налей! — Равшан крякнул, пододвинул стопку Латифу.

Тот хлопнул в ладоши, потянулся за бутылкой. Потом глянул на Султана, подмигнул:

— Тебе, пожалуй, хватит.

Апа между тем, ни на кого не глядя, продолжала:

— Посмеялся он — и как-то легче стало у меня на душе. Выпила я воду, начала рассказывать. Вижу — слушает внимательно. «Погоди же, — думаю, — я тебе выложу!» Да и залилась слезами. Он растерялся, бедный, опять мне воды наливает, газированной. «Успокойтесь, — говорит. — Не плачьте. Мы вам поможем». — «Спасибо, — я ему говорю, — за ваше доброе отношение. Но если вы колхозникам хотите помочь, то сами поезжайте к нам в кишлак. Что же это такое? — говорю. — При советской власти насилие творят над трудящимися! Совершили преступление и хотят свалить на невиновных…»

Тут Равшан шевельнулся, спросил, не поднимая головы:

— И что же он?

Апа, сдернув с головы шелковый платок, откинула его на плечи, пригладила волосы.

— А что ему сказать? Говорит: «Проверим, установим истину».

— И только?

— Нет.

— Ну?

— Ох вы, нетерпеливый! Я ему еще раньше сказала: «Если расследовать, то пошлите людей надёжных — таких, как товарищ Рахимджанов. А то весь кишлак стонет от беззакония, а пожаловаться некому. Они, — говорю, — и свидетелей-то сбивают, нестойких людей». Ну, ом мне: «Поезжайте спокойно. Мы беззакония не допустим».

— Так. Дальше!

— А дальше он стал меня расспрашивать, как да что, где я прежде работала. Я и рассказала. Как издевались надо мной, как понижали… «Вообще, — говорю, — к женщинам в колхозе никакого внимания. То же самое к старым кадрам. И все должности раздаются по родству».

— Вот здорово! — Латиф хлопнул себя по лбу. — Молодчина у нас мать! Главное сделано! Как с Муминовым, не знаю, а наш Мутал-ака поедет теперь прямехонько к Ледовитому океану! — И он ударил себя кулаком в грудь. — Ну что, дядя, наш теперь колхоз?