Шрифт:
Равшан в задумчивости положил свою тяжелую руку ему на плечо. Потом сказал Апе:
— Посмотри, как там плов.
— Сидите, мамаша! — Латиф вскочил на ноги. — Я не допущу, чтобы вы хоть соринку с дороги убрали, когда ваша невестка в доме!
И, качаясь, пошел к дому.
— Джигит мой взрослый! — умилилась Апа и двинулась вслед за сыном.
Султан тоже поднялся, но покачнулся и снова присел.
— Пить надо с умом! — строго поглядев на него снизу, проговорил Равшан.
— Э-э, чего там!.. — Султан небрежно махнул рукой. — Сами-то вы, помните, каким были?
Равшан надел на голову тюбетейку, задумался.
Апа, конечно, прихвастнула, но ее жалоба, видимо, произвела впечатление на секретаря обкома. Некстати только он заинтересовался личностью самой жалобщицы…
— Бросьте вы раздумывать, дядя! — крикнул Лaтиф, появляясь с пловом на глиняном блюде. От коньяка горло его словно прочистилось, голос звучал, точно бубен, прокаленный у костра. — Пока мы живы, не тушуйтесь!
Снова Равшан залюбовался племянником: молодец! Грудь мускулистая, раскраснелась, несмотря на загар, от ударов кулаком. Кепка едва держится на затылке. Настоящий чапани-ухарь, игрок, сорвиголова доброго старого времени! Лет тридцать пять назад, бывало, такой игрок ухнет себя кулаком в грудь, гаркнет: «Гардкам!» — «Была не была!» — собственную жену поставит на кон…
В молодые годы таким был и сам Палван. Любил пофорсить, покрасоваться на людях, драку затеять. Никому ни в чем не уступал, точно беркут — степной бесстрашный хищник. Тому же учил с детства и племянника: «Кто тебе перечит, бей между глаз!» Не раз говорил: «Беркутом растет племянничек! Нацелился, схватит — не упустит…» Так и вышло. Только вот сам Равшан уже не прежний: состарился, ослаб, расстраивается из-за пустяков. И это он, знаменитый Палван, перед которым не один год дрожали недруги! Неужто не вернется былое? Ведь случалось куда тяжелее — все равно выходил один на один, крикнув, только: «Гардкам!»
— Налей-ка! — Равшан протянул рюмку Лати-фу. — Опрокинем перед пловом — и крышка!
— Дядя! Вы ли это? — с искренним восхищением воскликнул Латиф. Он сдернул кепку с затылка, подбросил ее высоко вверх. Кепка повисла на сучке дерева. — Э-эх, живы будем, все будет наше! И председательское кресло тоже.
Все во дворе захохотали. А Равшан подумал: «Тебе бы только этого! У дяди под боком, умной головы не надо. Живи, наслаждайся! Да только не забывай, кому обязан».
— Раз обком за дело взялся, — рассуждал вслух Султан, достав из чехольчика нож для мяса и затачивая его о край пиалы, — пустяком не отделается наш раис.
— Да уж вернется без партбилета, будь уверен! — подтвердил Латиф.
И тут Палвана вдруг осенило: а что, если распустить слух, будто Мутала уже выгнали из партии? Одних ошарашит, другие призадумаются, третьи, может, и отступятся. «Только — осторожность! — одернул он себя. — Не зря предупредил сам Джамалов».
— Ну, взяли! — Равшан погладил лоб, с посветлевшим лицом протянул свою рюмку к Латифу — чокаться.
XII
Когда Мутал с-тремительно вошел во двор, Гульчехра на айване, перед прибитым к стене зеркалом, поправляла прическу.
— Ты куда это принарядилась? — еще издали крикнул он.
Гульчехра обернулась на его голос и удивленно вскинула брови: мужа точно подменили. Выражение грусти и тревоги исчезло из карих запавших глаз, и они светились, излучали тепло. Тонкое, с выступающими скулами лицо, в последние дни всегда замкнутое, подобрело, опять сделалось открытым, приветливым.
— В садик, за детьми, куда же еще?
— Попроси кого-нибудь за ними сходить. Сейчас поедем!
— Куда?
— В Чукур-Сай!
Гульчехра перестала улыбаться.
— Зачем? Что с тобой?
— Со мной? — переспросил Мутал и, легко взбежав ка айван, обнял жену. — Смерть миновала Шарофат — вот что со мной! И не только смерть. Операция прошла так успешно, что врачи сказали: она, если захочет, может быть хоть балериной, хоть спортсменкой, чемпионом по бегу. Вот что со мной!
Выражение вопроса и недоумения в глазах Гульчехры, наконец, сменилось улыбкой:
— Ну, я рада за тебя. Только при чем здесь Чукур-Сай?
В другое время такой вопрос непременно вызвал бы досаду, но сейчас Мутала охватило то радостное возбуждение, когда ничего не замечаешь вокруг.
— А при том, — сказал он и с шутливым почтением поцеловал жену, — что мне теперь все равно. Шарофат поправляется, в Чукур-Сае — победа. Теперь пусть что хотят, то и делают со мной. Пусть судят, сажают хоть сегодня!
— Ну что ты говоришь! — воскликнула Гульчехра. Она вспомнила о повестке и заволновалась: — Ты был у Джамалова?
— Нет.