Жорж улучил момент между двумя ударами и кашлянул, Пеллегрен обернулся. Он проворно развинтил тиски, вытащил из них злосчастный предмет, сунул его себе в рот, с силой надавив сверху, чтобы выправленная челюсть села на место, и тряхнул головой, проверяя, все ли в порядке, как проверил бы карданный вал.

Затем он подошел, пытливо вглядываясь в посетителей. Жорж никогда не мог определить, узнаёт ли его Пеллегрен при каждом из его визитов, редких, но регулярных. Тот всегда изъяснялся со свирепой фамильярностью, допускавшей любые гипотезы по этому поводу.

— Вы меня помните? — спросил Жорж в надежде на разъясняющий ответ.

Человек в синем комбинезоне снова тряхнул головой, что могло означать и да, и нет, и короче, вопрос не в этом, давайте ближе к делу; одновременно он бросил на рыжую голову Гиббса угрюмый, завистливый и вместе с тем солидарный взгляд.

— «Фольксваген», — напомнил Жорж. — Синий.

При упоминании об этой машине лицо механика перекосила страдальческая, сочувственная гримаса; он закрыл глаза и повернулся, словно решил уйти.

— Нет-нет, я не за этим, — поспешил сказать Жорж. — У вас случайно не найдется что-нибудь поприличней?

Пеллегрен опять тряхнул головой — каждый раз это означало нечто другое — и повел их во двор, на зады мастерской, где стояли небесно-голубой «Форд-Транзит» в рабочем состоянии, халтурно перекрашенный в серое «Форд-600» и ржавая «204» с корсиканскими номерами.

— Вот эту, — сказал Жорж.

Пеллегрен назвал цену — тут они наконец услышали его голос, — и Гиббс заплатил. Спустя четверть часа они, в свою очередь, подъезжали к Орлеанским воротам, где остановились на заправке. Гиббс вышел из машины, чтобы проследить за этой операцией. Механик оказался необыкновенно жизнерадостным парнем, он прямо-таки излучал радость жизни.

— Корсика! — воскликнул он при виде их номеров, — каким ветром вас сюда занесло в такую собачью погоду? У вас там, на Корсике-то, солнышко светит, ясное солнышко, горячее солнышко, жаркое солнышко!

— Да, вы правы, — сказал Гиббс.

— Уж где-где, а у вас солнышко… При таком солнышке, не знаю, чего еще людям надо.

— Верно, верно.

— Хотя что касается работы, — предположил механик чуть потише и другим тоном, игнорируя слабый, но вполне реальный английский акцент англичанина, — с работой у вас там плоховато, да?

— Действительно, — признал Гиббс, — с работой у нас трудно.

— Заметьте, — объявил механик, — это проблема вообще всех островов. С вас, стало быть, сто шестьдесят пять франков двадцать.

Спустя еще четверть часа, когда им удалось протиснуться между раскаленными машинами, застрявшими на одностороннем шоссе, и одолеть отрезок кольцевой дороги, где машины двигались как всегда в это время дня, а потом тридцатикилометровую пригородную зону, где городские и провинциальные машины нервно разъезжались в разных направлениях, они наконец попали на пустую или почти пустую автостраду, ведущую к югу, и вздохнули свободнее.

— Жаль, что мы не смогли взять мой автомобиль, — сказал Гиббс, — он ходит гораздо быстрей. Не то что эта консервная банка. Эй, что там у вас такое?

— Поскрипывает, — ответил Жорж.

— Поскрипывает?.. Надеюсь, ничего серьезного, — неуверенно пробормотал Гиббс.

Жорж поспешил сменить тему.

— А те люди, — спросил он, — Батист и другие, кто они?

Он не осмелился произнести имя Женни Вельтман.

— Актеры, кажется. Они нуждаются в деньгах, знаете ли, но я с ними лично не знаком. Скажите, а тот дом… вы тоже считаете, что туда стоит наведаться?

Шоссе почти опустело. Вдали через каждые сто километров маячили полосатые красно-белые рукава — измерители силы ветра, в данный момент слабого, отчего они вяло покачивались на верхушках своих мачт, словно обвисшие слоновьи хоботы. На подъезде к Турнюсу указатели объявили о близости придорожного ресторана, который наподобие примитивной, прямоугольной, застекленной триумфальной арки перешагивал автостраду; наверху к ресторану с обеих сторон вели переходы, огороженные металлической сеткой, и все это сооружение напоминало застежку «молния» с параллельными лентами ткани. Жорж и Гиббс решили сделать привал. «204»-я свернула на стоянку, замусоренную бумажками, содержимым пепельниц, апельсиновыми корками, яичной скорлупой и жестяными банками, раздавленными до степени бесформенных блинов, на которых с трудом угадывались названия напитков конкурирующих фирм.

День близился к концу. Вокруг них, за барьерами, пересекающими на высоте шоссейную no man’s land [30] , простиралась равнина, над которой мягко нависал небосвод, испещренный тонкими, молочно-белыми волокнами облаков, прозрачными как слюна или яичный белок и преломлявшими розовато-оранжевые лучи заходящего солнца в бездонном, безмятежном море света, чья блеклая лазурь уже готовилась перейти в темно-синий; пухлые шлейфы реактивных самолетов смешивались, в силу мимикрии, с этими облаками. Вдали по слегка наклонному полю, аккуратно, как по линейке, расчерченному бороздами, медленной букашкой полз трактор.