— Сейчас пойду, — сказал Цзюе-синь, но вместо этого прошел во внутреннюю комнату, где из секретера стола вытащил сверток с серебряными монетами достоинством по пяти цзяо; развернув сверток, взял несколько монет и, подойдя к выходу, распахнул занавеси и дал две монеты поваренку, десять истопнику. Они радостно благодарили. Только после этого Цзюе-синь вернулся в комнату.

— Почему пришлось тебе давать на чай, Цзюе-синь? — удивилась Шу-хуа. Глаза ее все еще были красны.

— Не все ли равно? К чему беспокоить тетю? Так или иначе, а это для Шу-чжэнь. Я смог сделать для нее только этот пустяк… — Цзюе-синь не договорил, на глаза навернулись слезы.

Цинь и Юнь слушали, что рассказывал Цзюе-минь. Цуй-хуань заботливо поглядела на Цзюе-синя и осторожно спросила:

— Мы пойдем, барин?

— Хорошо, — безразлично кивнул Цзюе-синь, чувствуя, что на сердце становится немного легче. Но, прежде чем выйти вместе с Цуй-хуань, он обменялся еще двумя-тремя словами с Цинь и Юнь.

— Да… Для Цзюе-синя это — удар, — обращаясь к Цинь, негромко сказал Цзюе-минь, когда за братом закрылись занавеси.

— И почему это так, что беда никогда не приходит одна? Надо же было, чтобы все свалилось в один вечер, — с сердцем промолвила Шу-хуа.

— Зато тебе повезло, твой вопрос решен положительно, — успокоила ее Цинь. По правде говоря, успокаивала-то она самое себя, ибо у ней появлялась надежда и рассеивалась печаль только тогда, когда она вспоминала о будущем Шу-хуа.

— Мне повезло, а вот Шу-чжэнь… И почему мы не смогли раньше предпринять что-нибудь? — В голосе Шу-хуа слышались горечь и раскаяние. Она подняла голову и с силой дернула себя за косу.

Остальные могли ответить ей только молчанием.

За окном еще громче заливались своей жалобной песней прятавшиеся под крыльцом цикады. Сквозь решетчатую раму окна из комнаты Шу-чжэнь доносились душераздирающие вопли госпожи Шэнь. Такой короткий срок — и все изменилось. Они так же сидели в этой комнате, но, казалось, пережили страшный кошмар.

— Дядя Кэ-дин просто невыносим! Ведь знал, что Шу-чжэнь бросилась в колодец, а не подумал прийти помочь. Мало того — даже сбежал к любовнице. И такой человек называется отцом! — с неожиданным раздражением воскликнул Цзюе-минь. Его душила ненависть.

— На тетю глядеть жалко. Как она сейчас убивается! Только зачем было так мучить Шу-чжэнь раньше? — промолвила Цинь, не отвечая на слова Цзюе-миня, так как в уши ей назойливо лез плач госпожи Шэнь.

— А я вспомнила, как Шу-чжэнь еще сегодня после обеда говорила, что в конце месяца у нее — день рождения, и пригласила меня, — печально произнесла Юнь; на глазах у нее заблестели слезы.

— Пойдемте посмотрим на нее. Ведь это — в последний раз, — голос Цинь дрогнул. Она встала.

— Пошли, — поднялась и Шу-хуа.

— В гроб будут класть только утром. Пойдите посмотрите — сейчас ее, очевидно, переодевают, — задумчиво произнес Цзюе-минь.

Но сам он так и не вышел из комнаты.

Маленький гроб поглотил тело многострадальной Шу-чжэнь, и молчаливая вереница людей проводила его за город, в старую кумирню. Цзюе-синь, Цинь и Шу-хуа были здесь не впервые: два года назад сюда приносили останки Цян Мэй-фан. Теперь пришла очередь Шу-чжэнь обрести здесь временное пристанище. Здесь было все так же запущено и безлюдно: осыпавшаяся черепица, покосившиеся стены да густая трава у входа. Только на дверях и окнах главного зала были заметны следы ремонта.

Гроб с телом Шу-чжэнь поставили в одной из сохранившихся келий. Установили жертвенный столик, приладили табличку, после чего все по очереди поклонились ей. Юань-чэн, опустившись на корточки у входа, жег бумажные деньги. Госпожа Шэнь рыдала, в изнеможении припав к крышке гроба; жалобно плакали Шу-хуа, Цинь и Чунь-лань.

Цзюе-синь и Цзюе-минь, стоя на ступеньках у входа во двор кумирни, смотрели, как Юань-чэн молча сжигает деньги. Носильщики, сгрудившиеся за оградой, со смехом о чем-то переговаривались, и смех их, доносившийся через полуоткрытые двери, являл собой резкий контраст заунывному плачу женщин в кумирне. Сильный огонь медленно разносил вокруг пепел, и он, продержавшись минуту в воздухе, опускался на землю. Несколько хлопьев упали у ног Цзюе-синя.

— Совсем как в позапрошлом году, — грустно сказал Цзюе-синь. — Почти ничего не изменилось — мне кажется, что я вижу все это во сне.

— Опять вспомнил сестру Мэй? — сочувственно, тихим голосом спросил Цзюе-минь.

Цзюе-синь молча кивнул — ему не хотелось говорить. Но вдруг он поднял голову, взглянул на небо и с болью в голосе произнес:

— Почему уходят от нас молодые, лучшие жизни? Ведь им бы жить да жить! Почему же умирают именно они? — Казалось, он обращался не к Цзюе-миню, а к небу. Но бескрайняя лазоревая даль осеннего неба молчала.

— Только потому, что существует этот порядок, а тупые мерзавцы используют его в своих интересах! — резко ответил Цзюе-минь и, видя, что брат молчит и даже не повернулся к нему, упрекнул: — Мертвым уже не помочь. Мы должны думать о тех, кто еще жив. Ведь если бы мы предприняли что-нибудь раньше, Шу-чжэнь не пришлось бы погибнуть такой ужасной смертью.

Цзюе-синь непонимающе смотрел на брата. До него донеслись глухие рыдания госпожи Шэнь.

— Трудно понять тетю. Она так убивается после смерти Шу-чжэнь. И, кажется, по-настоящему. А если бы она с самого начала получше относилась к дочери…