— Надо придумать, как спасти Шу-чжэнь, — волновалась Цинь; на глазах ее были слезы.

Не обращая на них внимания, Цзюе-минь приглушенным голосом отдавал приказания:

— Чунь-лань! Беги и сообщи дяде Кэ-дину и тете Шэнь! Ци-ся, принеси фонарь! А ты, Цзюе-синь, позови, пожалуйста, Юань-чэна и еще кого-нибудь. Я побегу на кухню, позову повара.

— Хорошо, только идите быстрее. У меня сердце ужас как бьется, — задыхаясь, торопила их госпожа Чжоу. — Кто бы подумал, что у нас в доме случится такое! — Мысли ее путались: она не могла ничего придумать и только топталась на месте, повторяя: — О небо! Сделай так, чтобы моя племянница осталась в живых!

Цзюе-минь, Цзюе-синь, Ци-ся и Чунь-лань разбежались. Цинь и Юнь вместе с госпожой Чжоу остались у калитки. Из комнаты Цзюе-синя, пробиваясь сквозь шелковые занавески, мягко падал свет, ложась причудливыми узорами на плиты двора. Неожиданно Шу-хуа почти бегом направилась в сад, к колодцу.

— Шу-хуа! Ты куда? — раздался сзади испуганный голос Цинь.

— Что толку торчать здесь? Может быть, Шу-чжэнь уже испускает последнее дыхание, — нервно и раздраженно бросила Шу-хуа.

Она приблизилась к колодцу. Перед ней зияла темная дыра. Все было, как обычно: сдвинутая к одной стороне деревянная крышка, лежащий около сруба шест с крюком. Тоскливо трещали сверчки, прятавшиеся в расщелинах между каменными плитами. От калитки доносились тихие голоса госпожи Чжоу, Юнь и Цинь. Тишина была невыносима. Шу-хуа нагнулась и заглянула в колодец — ничего, кроме слабого блеска воды!

— Шу-чжэнь! — жалобно позвала Шу-хуа, и ей показалось, что донесся какой-то слабый отклик. Это несколько ободрило ее, и она стала звать сестру изо всех сил: — Шу-чжэнь! Держись, сестренка! Сейчас мы тебя спасем!

Прибежала Ци-ся с фонарем в руке, подошли госпожа Чжоу, Цинь и Юнь. — Не надо кричать, Шу-хуа, — сквозь слезы произнесла Цинь, — она не услышит. Отойди немного.

— Услышит! Я звала ее — она откликается, — протестовала Шу-хуа! Ци-ся поднесла фонарь к отверстию, и Шу-хуа сунула туда, рядом с фонарем, голову, но по-прежнему было трудно различить что-нибудь. Только было видно, как блестят при свете фонаря слезы на щеках Шу-хуа.

Неожиданно мрак сгустился: это погасли огни. Со двора бежали с фонарями Цзюе-минь, истопник и поваренок; за ними следовало несколько служанок. У колодца сразу стало шумно.

Поваренок привязал фонарь к срубу, и вдруг посветлело. Затаив дыхание, все смотрели за действиями истопника, который опустил шест в колодец и начал шарить им, стараясь что-нибудь поддеть. Несколько попыток оказались безуспешными. Посовещавшись с поваренком, он решил действовать по-иному. Забрав у Ци-ся фонарь, поваренок пристроил его на сук старой сосны, нависавшей над колодцем. Истопник вспомнил, что нужна веревка, и принес ее из кухни.

У колодца стоял невообразимый шум: каждый по-своему обсуждал случившееся. Появилась госпожа Шэнь: запыхавшаяся, с растрепанными волосами, вся в слезах; за ней бежала Чунь-лань.

— Дочка! — истерически зарыдала госпожа Шэнь и как безумная бросилась к колодцу.

— Осторожно, тетя! — мягко успокаивала Цинь, схватив тетку за руку.

Госпожа Шэнь глядела на нее и, казалось, не узнавала. Затем обвела взглядом всех стоявших у колодца и вдруг набросилась на них с упреками:

— Что же вы глазеете? И не делаете ничего, чтобы спасти ее? — Никто ей не ответил. Тогда она нагнулась над колодцем и, громко плача, стала звать: — Дочка! Чжэнь-эр! Дочка!

Появился Цзюе-синь с Юань-чэном, Су-фу, Гао-чжуном и двумя носильщиками. Народу у колодца все прибывало, каждый подавал советы, все говорили наперебой, а госпожа Шэнь неумолчно причитала, то и дело выкрикивая имя Шу-чжэнь, словно пыталась разбудить мертвую дочь. Она мешала всем, но уговорить ее не было никакой возможности — она уже ничего не понимала. Отец, Кэ-дин, так и не пришел. Всем распоряжались Цзюе-синь и Цзюе-минь.

Печальное известие распространилось быстро. Даже те, кто спал, встали. Люди всё подходили и подходили, каждый суетился и хлопотал, увеличивая общую суматоху. Разговоры, крики, плач, причитания — все смешалось вместе. Наконец, после долгих пререкательств, угроз и обещаний чаевых метод действия был выработан.

Среди всеобщего гама двое носильщиков обвязали молодого истопника веревкой за пояс и начали опускать в колодец. Веревка медленно заскользила вниз, а носильщики, нагнувшись, все время переговаривались с истопником. Но вот веревка перестала скользить, а только раскачивалась. Носильщики громко крикнули что-то в колодец. Веревка дернулась несколько раз и остановилась. Все взоры были прикованы к ней. Надежда сменялась отчаянием, отчаяние — надеждой. Момент был ужасный: даже любители поговорить умолкли.

Веревка снова дернулась. Из колодца что-то крикнули, и носильщики, которым теперь помогали поваренок, Юань-чэнь и Су-фу, потянули веревку вверх. Вершок за вершком веревка медленно двигалась вверх, подчиняясь усилиям пяти человек, и глаза присутствующих двигались вслед за ней; а их сердца бились в такт рывкам веревки. Слова замерли у всех на губах — каждый ждал того мгновения, когда можно будет дать волю чувствам.

И мгновение это наступило. Но какое страшное мгновение! Юань-чэн, Су-фу, Цзюе-синь и Цзюе-минь кинулись к отверстию колодца, стали коленями на землю и, перегнувшись, стали тащить что-то, обмениваясь отрывистыми репликами. Они медленно поднялись с колен, медленно распрямились. Юань-чэнь и Су-фу отступили в сторону. Цзюе-синь и Цзюе-минь, держа тело Шу-чжэнь, готовились спуститься по приступочкам у колодца, но в этот момент свет фонаря случайно упал на прекрасное личико девушки, и женщины запричитали и заголосили. И было от чего: лицо Шу-чжэнь, лежавшей на руках братьев, хранило присущее ему кроткое, скорбное выражение; прядь волос прилипла ко лбу; глаза были закрыты; над левой бровью и на левом виске — ссадины, из которых сочилась кровь, окрашивая стекавшие с волос капли воды в красный цвет, губы сжаты, в углах рта — следы крови. Пропитавшееся водой платье прилипло к худенькому телу. На одной ноге еще хранился расшитый сафьяновый туфелек. Разлохмаченная коса, с которой струилась вода, тяжело свисала вниз.